Никому о нас не говори (СИ)

Ведь там, внизу, меня парализует по-настоящему.

Я видел столько жестокости, крови, разбитых носов, выплюнутых зубов… Я сам не раз ломал своим противникам челюсти. Я видел в гробу свою мёртвую мать с багровыми следами от верёвки на шее.

Но вид сжавшейся в комок Ани, сидящей на каких-то ящиках, укрытых грязным покрывалом, оказывается для меня страшнее всего. А её глаза: огромные, испуганные… Она зовёт ими. В них столько страха. Рот Ани залеплен скотчем. Она мычит. Стонет. И эти беспомощные звуки чудовищнее любого хруста ломающихся костей.

И я тоже не двигаюсь. Наверное, это и есть шок. Тот самый, настоящий, который душу из тебя выбивает.

Я искал Аню, прокручивая порой в голове жуткие картинки, от которых начинало тошнить, а к реальному ужасу, получается, оказался не готов.

В отчаянном, молящем мычании я отчётливо слышу своё имя. Тим. Только это и выводит меня из паралича.

— Ань! Аня! Аня! — повторяя как заведённый, бросаюсь к ней.

Кладу телефон на стеллаж фонарём вверх, прижимаю трясущуюся Аню к себе. Она перестаёт мычать. Утыкается ледяным носом мне в шею и судорожно дышит.

У меня трясутся руки, когда я глажу её по волосам.

— Нашёл. Господи, нашёл, — шепчу я.

Аня снова что-то пытается произнести через заклеенный скотчем рот.

— Сейчас, сейчас, — бормочу я, отодвигаясь от неё. Обхватываю бледное лицо ладонями. Погладив по холодным щекам, аккуратно цепляю край скотча. — Потерпи, ладно? Будет неприятно.

Аня согласно кивает и зажмуривается, а я дёргаю скотч. Слышу, как она резко втягивает носом воздух, а потом сразу хрипит.

— Мои руки.

И только тогда я замечаю, что её запястья обвиты пластиковыми хомутами. Они затянуты вокруг железной трубы, идущей по стене.

— Сейчас, Ань. Сейчас, — тараторю я, ища в карманах джинсов зажигалку.

Но, сука, как же дрожат мои руки, когда подношу крошечное пламя к запястьям. На них видны красные тонкие кровоподтёки. Подсвеченные зажигалкой, они выглядят дико.

Пластик быстро поддаётся огню. Плавится за несколько секунд и освобождает Аню. Она облегчённо выдыхает, безвольно роняя руки. А я сразу же притягиваю её к себе.

Хаотично глажу, касаюсь губами лба, щёк… Мне страшно всмотреться в её лицо и увидеть на нём синяки, ссадины. Я боюсь этого. Мне хватило следов от жгутов на её запястьях. Боюсь до конца осознать, что здесь могло произойти что-то омерзительно ужасное.

— Это П-полина, — заикаясь, сипит она.