И, очевидно, не зря.
Какие он гадости ей говорил! Как больно ранил! Ещё и угрожал.
Однако пусть она тысячу раз будет дурой, но глядя в его глаза, всё равно видела совсем другое. Отчаяние, злость, даже ярость. Но вот такие похабные, жестокие слова говорят ведь с другими глазами. С холодными, самодовольными, безнаказанными…
Хотя откуда ей знать наверняка? Всё равно ясно одно: он её ненавидит и презирает. Даже неважно почему. Главное, что так есть и это надо как-то принять, как-то с этим свыкнуться. Только вот как?
* * *На следующий день Лилия Генриховна снова терзала её, да ещё и не три часа, а почти четыре.
Нина встала в пробке и приехала за ней на сорок минут позже.
Обессиленную Алёну — старуха будто выкачала из неё все соки — Нина снова завезла в знакомый уже салон. На вечернее мероприятие следовало явиться при полном параде. И девочки из салона постарались на совесть. Казалось бы, макияж, укладка и всё… А себя Алёна едва узнала.
— Ты поменьше говори, побольше улыбайся, — напутствовала её Нина.
— Если спросят — отвечай да, нет, не знаю. В разъяснения не вдавайся — опозоришься. И Дмитрия Николаевича опозоришь. А улыбка у тебя красивая. Так что ею и сверкай. И вообще, народную мудрость знаешь? Молчи — за умного сойдёшь. Реально так и есть.
Алёна и молчала. Очень не хотелось папу позорить. На вопросы и реплики кивала, ну, от силы отвечала «да» или «нет», если уж совсем не отвертеться. Ну и улыбалась во весь рот, как присоветовала Нина.
Стол изобиловал яствами, но Алёна поначалу не могла себя заставить и кусочка проглотить.
Переволновалась очень. Столько внимания!
Правда, журналисты её уже одолевали раньше, но тогда всё иначе было. Над ней не висел страх опозорить отца. А тут эти вилки… Как в них разобраться? Потом сообразила наблюдать за Жанной Валерьевной и копировать за ней — та сидела справа. Вроде худо-бедно справлялась. Хотя, конечно, напрягал её этот вечер неимоверно. Вопросы, вроде и доброжелательные, а с каверзным подтекстом. Улыбки фальшивые. Взгляды эти вокруг любопытные, острые и ждущие, как будто все так и выискивали в ней изъян или надеялись на какой-нибудь прокол.
На ум неотвязно лез фильм «Собачье сердце», а конкретно — момент, где старик-профессор представлял на суд зрителей Шарикова. Вот этим Шариковым она себя и ощущала.
Затем какой-то парень в очках, молодой ещё, но с глубокими залысинами, подсел к ней. Улыбнулся широко, затем поинтересовался:
— Алёна, а расскажите о своей маме. Эта история всех так тронула.
