Низвергнутый: кланы высшей школы (СИ)

 — На тот случай, если ты решишь меня обмануть.

Он негромко рассмеялся.

— А ты не только смелый боец, но и цепкий торгаш, Рэйджи. Так и не скажешь, что неодарённый.

— Неодарённый, потому и кручусь, как могу, — я пожал плечами. — Моё предложение действует один раз. Ты согласен?

Натянув лёгкую улыбку, он посмотрел на меня. О, это невозмутимое лицо! Но я-то знаю, хваткий глава клана сейчас взвешивал в голове все риски, "за" и "против". Он понял всю серьёзность нашего договора. Каждое слово сейчас будет стоить ему ста миллионов, не считая недвижимости.

— Давай проговорим ещё раз, — наконец, кивнул он. — Я получаю от тебя гарантию того, что ты не будешь мешать моим отношениям с Юмэми Ямадой и сам обязуешься не переступать черту дружеских отношений с моей дочерью Юи. При этом я плачу тебе отступные сто миллионов йен и два актива на твой выбор, но суммарной стоимостью не больше трёхсот миллионов.

— При этом наш договор не касается личного выбора наших женщин, — добавил я.

— Если моя дочь предложит тебе встречаться, ты ей откажешь, — настоял он. — Только так. Друзья и не больше.

— Что ж, согласен. Наш договор не касается их личного выбора, верно?

— Верно, — кивнул он. — По рукам?

Я протянул ему руку. Сильная, мозолистая ладонь сжала мою так, что я чуть не скривился от боли, но выдержал, не дрогнув и мускулом.

— Готовься называть меня "отец", Ямада, — улыбнулся он. — Отступать от Юмэми я не намерен. А я всегда добиваюсь своего.

— Время покажет, Могами Рюэн, — ухмыльнулся я. — Жду своих денег на этой неделе.

— Наш казначей свяжется с тобой. Мне пора, — он взглянул на часы и поднялся. — Не забудь наш уговор, Ямада.

Он вышел — и через несколько секунд в палату вошла Юмэми, растерянно хлопая глазами, и с полным подносом еды.

— Господин Могами уже уходит?

— Сказал, у него дела, — я пожал плечами, косясь на поднос. — Знаешь, а ты права, я жутко голодный. Покормишь меня?

Я убедительно посмотрел на свои забинтованные руки. Юмэми с готовностью кивнула и, подвинув подкатной столик, устроилась на краю моей кушетки с тарелкой исходящей паром рисовой каши.

— Как ты себя чувствуешь, родной? — её глаза были двумя омутами беспокойства.