Ночная

Мои ноги он охватил плотным коконом, сгущаясь всякий раз, когда я пыталась подойти к распахнутой двери в холл, где распевался инфернальный дуэт. Преодолевая сопротивление, я кое-как приблизилась — и уткнулась в сплошную стену ядовитого свечения со знакомым свинцовым отливом.

Он не оглянулся. Белесый туман сжимал вокруг него плотное кольцо, сужающееся с каждой секундой. Раинер почему-то даже не пытался шевелиться, хотя у него в рукаве прятался один из моих «коготков», и на чистом упрямстве вытягивал длинную, протяжную литанию.

Застывший напротив него епископ пел безо всякого напряжения, и было очевидно, что до того момента, как его белесый туман доберется до мятежного храмовника, оставались считанные мгновения.

Я не хотела думать, на что способен этот туман. Хотя бы потому, что до меня он добрался безо всяких проблем — а вокруг Раинера кольцо едва заметно подрагивало, слабо реагируя на самые высокие ноты.

Я ударила по стене свинцового сияния раз, другой — она не поддавалась, холодила пальцы, пружинисто отбрасывала меня назад.

Будто Раинер сам не хотел, чтобы я приближалась. Да и что я могла сделать, если он сам не справлялся?

Туман заполнил первый этаж дома и начал медленно подниматься обратно, карабкаясь по лестнице. Белесая пелена всколыхнулась на уровне моих колен, поползла выше — я вздрогнула, опустив взгляд. Туман не ощущался никак — и от этого почему-то было еще страшнее.

Нужно было уносить ноги.

Вместо этого я обреченно выругалась и всем телом бросилась на свинцовую стену, отделяющую меня от Раинера и Армана.

Она загудела низко-низко, на границе восприятия — и в тот момент, когда я уже уверилась, что сейчас смогу прорваться, безжалостно оттолкнула меня назад.

Я не удержалась на ногах и до темноты перед глазами треснулась затылком о деревянный пол — и ощущение режущей боли в руке пришло с опозданием. Я попыталась сесть, чтобы рассмотреть, что случилось, и взвыла.

В ладони торчал осколок стекла. Падая, я разбила бутылку.

Туман клубился вокруг капелек крови, сгущался, будто пытаясь слизнуть их с деревянных досок и остро поблескивающих кромок стекла.

Горлышко валялось отдельно от бутылки; бумажка, привязанная к нему, окрасилась в алый, и чернильная надпись расплылась — но в белесом мерцании я еще успела разобрать исчезающие буквы и вздрогнула, не удержав вскрик.

«Раинер из Куасселя».

Черт подери, а ведь я думала, что бокоров может быть больше, чем два!

Только вот рот следовало держать на замке.