Ночные всадники

Яковлев лишь исправляет должность. И вопрос о том, станет ли он полноценным полицмейстером, отложен на осень. Когда закроются и выставка, и ярмарка, и начальство начнет делать выводы. И тогда рапорт Лыкова может оказаться решающим.

В итоге через час в кабинет полицмейстера вошел старик семитской наружности.

– Здравствуйте, Гораль Хаимович!

– Какая радостная встреча! Алексей Николаевич, таки сколько лет прошло!

– Шестнадцать, Озорович, шестнадцать.

– Как быстро летят годы… Вы уже, я слышал, надворный советник? И были даже камер-юнкером?

– А Павел Афанасьевич умер, светлая ему память?

– Ах, как жаль! Весьма-весьма достойный был человек.

– Гораль Хаимович, а ведь вы нам снова нужны!

– Я? Старый-пожилой, никому не интересный человек?

– Именно. Дело вот в чем: надо нам изловить одного… вашего коллегу. Тоже блатер-каина, как и вы.

– Ну я вас умоляю, Алексей Николаевич! К чему эти обвинения?!

– Таки я продолжу. Он приехал из Москвы. Фамилия его Саласкин.

– Саласкин? Не знаю такого.

– Надо, чтобы узнали. И чтобы он купил у вас вещи.

– Вот. Сообщу также, что указанный Саласкин – маклак известного убийцы Разъезжалова.

– Того, что лично задушил маленького ребенка?

– Ой, какой нехороший, какой подлый человек!

– Вот вы нам и помогите его поймать. Разъезжалов бежал из Нерчинска. Он сейчас в городе, и с ним еще двое каторжных. А Саласкин может нас на них вывести.

– Алексей Николаевич, но мне-то это зачем?

– Ну как же! Уберете нашими руками конкурента.

– Это понятно. А еще для чего?

– Чтобы полиция и дальше смотрела сквозь пальцы на ваши старческие безобразия.

– Вот! – Блатер-каин просиял. – Я хотел, чтобы эти слова произнесли в присутствии господина полицмейстера.

Яковлев, красный как рак, натужно просипел:

– Я подтверждаю слова господина Лыкова.

– Теперь можно работать, – констатировал Озорович-Пушкин, поворачиваясь к Алексею. – Вы сказали, он из Москвы?

– Тогда я знаю, как к нему подойти.

– Учтите, вещи должны быть очень хорошие.

– Молодой человек! Вы будете учить меня торговать?!

После этого события завертелись с невероятной быстротой.

Саласкин цедил чай с ромом в трактире «Тулон», когда к нему вдруг подсел пожилой, чисто одетый еврей.

– Меня зовут Озорович Гораль Хаимович. Может, слышали?

– Ай-ай! Старею. Но это не важно. Я здешний купец по ювелирной части. А об вас знаю от Бернштама.

Саласкин сделал почтительное лицо.