Декорации со зданиями старого Нью-Йорка, пожарная лестница, ведущая к балкону Джульетты, сделана даже статуя Свободы из папье-маше.
Нас с Ви посадили во второй ряд прямо за местами директора и члена приемной комиссии Академии современного искусства. Женщина средних лет с темным каре, одетая в винтажное платье от «Монклер», внимательно следит за постановкой и делает записи в блокноте, но сколько бы мы с Ви ни пытались заглянуть в него, не смогли разглядеть написанное.
– Она сделала уже двенадцать заметок, – шепчет Ви, – а первый акт толком не начался.
Когда на сцене начинается первая драка, раздаются гитарные басы и барабанные биты. Прожектор подсвечивает правый край сцены, где играет группа «Мерсер», и, увидев Сойера, я забываю, как дышать. На сцене кто-то поет, но я слушаю вполуха, не говоря уже о том, чтобы следить за блокнотом женщины в платье от «Монклер».
На Сойере темные джинсы, черная рубашка с закатанными рукавами и портупея на плечах. Сжимая гриф гитары, он ударяет по струнам, создавая самое настоящее искусство.
Он сам и есть искусство. Клянусь, этого парня нужно сфотографировать и срочно отправить снимок в Лувр, и очередь из туристов к этому фото будет больше, чем возле «Моны Лизы». Игра на гитаре чуть ли ни единственная вещь на планете, в которой Сойер не скрывает эмоций, он влюблен в музыку и отдается ей полностью. Может, он все же создан для Академии искусств? Может, он поторопился с выбором и уходом из группы?
Группа «Мерсер» умудряется смешивать несколько направлений рока в своей музыке: альтернативный, панк и хард, одно ненавязчиво выплывает из другого, и я бы ни за что не понимала эти тонкости, если бы не слушала внимательно Сойера, ведь мне интересно все, что он рассказывает и делает.
Женщина в платье от «Монклер» коротко кивает и делает запись в блокнот, а я не сомневаюсь в том, что это положительная заметка. Весь зал влюблен в музыку.
И весь зал влюбляется в дочь мафиози – Джульетту, когда та появляется на сцене.
На бал она выходит в белом брючном костюме в тонкую полоску и фетровой шляпе, из-под которой на плечи спадают светлые локоны. К моменту начала второго акта, где Ромео стоит под балконом Джульетты, я сама готова стоя аплодировать Фелисити. Она играет так, будто рождена на сцене, изменился даже голос, я уже не говорю об ангельском пении. В эту самую секунду мне до жути обидно, что мы с Фелис в плохих отношениях, потому что я бы хотела сказать, что горжусь ею.
