Диего поспешно проталкивался к аркам, уводящим с площади. Уже под аркой зачем-то оглянулся. Тело Хосе мертво висело под гладкой, на совесть выструганной перекладиной.
Диего почти бежал. Не этого он ждал, собираясь на площадь, хотя, чего можно было ждать?
В голове металась почти кощунственная мысль: а Христос тоже обмочился в последнюю минуту на кресте?
Диего остановился, в раздражении топнул ногой, отгоняя непрошенное.
Хватит! Он сегодня же закончит картину. Спокойствие – самое многозначительное из всех чувств, вот оно и будет на лице юного Иисуса.
А больше – ни одного мазка; покрыть картину лаком и передать заказчику.
Вот и дом, ступени стертые бесчисленными шагами, дверь, которую привык не замечать, мастерская, где знакома каждая мелочь, а на мольберте – картина, которой он не писал.
– Что за шутки? – вскричал Диего, бросаясь к полотну.
Все на картине почти как прежде: полутьма под навесом, фигура добрейшего Иосифа, блестящая от пота спина мальчишки, но вместо отрешенно-спокойного лица видны только тщательно выписанные кудри, которыми так гордился покойный Хосе.
Диего уже потянул руку, ожидая почувствовать свежую краску, нанесенную недоброжелателем, пробравшимся в мастерскую, но в этот самый момент юноша медленно повернулся, и на Диего уставились залитые кровью глаза на почерневшем лице трупа.
– Хосе? – выдохнул Диего.
– Разве ты писал Хосе? – спросил висельник.
– Я писал Спасителя, а ты не можешь быть им. Ты слишком молод.
– Это недостаток, который проходит со временем.
Вернее, мог бы пройти."
"– Хосе наказан справедливо. Он убил двух человек. Если ты впрямь тот, за кого себя выдаешь, ответь: «разве ты учил убивать?»
– Мальчишка делал только то, чему учили вы. Он хотел пить вино, портить девчонок, резать глотки соперникам и считаться притом добрым католиком. Вспомни, что он крикнул в последнюю секунду: «когда я стану тридцатилетним старикашкой, вешайте меня сто раз подряд, а сейчас – не смейте!»
– К чему эти слова?
– К тому, что в той жизни я умудрился стать тридцатилетним старикашкой, а своих детей вы воспитываете так, что их приходится вешать в четырнадцать! Я создал мир, лучший из возможных, и подарил его вам.
Я дал вам свободу – величайшее благо на свете. И как вы поступаете со своим миром и своей свободой?
– Ты всеведущий, и знал, что так будет!
– Как ты можешь об этом судить? Если бы я знал все заранее, то ваша свобода не стоила бы истертого песо. Это была бы не свобода, а обман.
