— Сучка, вот сучка! — шипел он, насильно удерживая меня у стены за плечи и не замечая мои пинки по голеням. Даже не морщился. Злой, такой злой! Похоже, неведомая мне забастовка закончилась, и вернулся прежний грубый и бешеный Алиев. Мне оставалось только бороться и сожалеть о своей глупой несдержанности. Надо же, в себя поверила! Решила, что смогу противостоять ему! Глупая, вот глупая! И не спасет ведь в этот раз никто! Позаботился, гад! Дверь закрыл. Кричи не кричи. Но я все же попробовала, наудачу.
— Заткнись, бля, никто не услышит, — тут же зарычал он, закрывая мне губы ладонью, — не дергайся! Заучка наглая! Че ты творишь со мной, сучка? А?
Я замерла, уже не сопротивляясь, глядя в его бешеные глаза испуганно и напряженно.
А он… Не убирал ладонь от моих губ, сжимая сильно, но аккуратно, без боли, и заметно было, что контролирует себя, по крайней мере, пытается. И смотрел, смотрел, смотрел… Дышал тяжело. А потом пробормотал:
— Похуй на них… Не могу больше.
И, пока я сквозь дурман страха и волнения пыталась постичь смысл сказанного, заменил ладонь на свои сухие, жесткие и напористые губы.
А я… Господи, я словно ждала этого, дура!"
"Потянулась к нему, позволяя целовать себя так жадно, как ему хотелось. Алиев сразу же обхватил меня за талию и затылок, притиснул к стене, накрывая своим телом полностью, поглощая любую мою неуверенность, которая могла возникнуть. А ее не было, этой неуверенности. Только жажда. Ответная жажда, желание продлить этот момент, усиливающийся дурман в голове и отнимающиеся ноги.
Алиев не останавливался, словно после голодовки дорвавшись до так необходимой ему пищи, ни на секунду не давал мне прийти в себя, отпуская мои губы, но тут же переходя к шее, к разведанному до этого месту возле мочки уха, одно прикосновение к которому вызывало во мне дрожь, сладкую и тягучую. Он целовал меня, держал крепко, и шептал горячо и напористо:
— Моя, бля, моя, моя, моя… Плевать на всех… Моя будешь…
И я от каждого его хриплого ""моя"" словно по ступенькам в ад сходила, по одной ступеньке, все ниже и ниже.
В огню.
И, пожалуй, что не остановился бы он, и дошли бы мы вместе до самого дна, до финала, но тут прозвенел звонок. И я, непонятно как, сумела чуть-чуть прийти в себя. И упереть руки в его плечи. Он не останавливался еще какое-то время, опять погружая меня в свое безумие, но мне удавалось удержаться на поверхности. Потому что звонок. И сейчас сюда придут мальчишки. И поднимут крик на весь университет. А это позор.
