Обман чувств

 — Послышался скрип открываемой двери. — Я дважды просил тебя уйти, если мне придется сделать это еще раз, я позвоню в полицию и выставлю тебя силой. Как, думаешь, отреагирует на это пресса?

После этой откровенной угрозы несколько долгих томительных минут тянулась тишина, и девочка вдруг поймала себя на том, что снова затаила дыхание, теперь уже сама не зная почему. Она не поняла и половины из этого невольно подслушанного разговора, но почувствовала накал эмоций в отцовском голосе, когда он потребовал, чтобы человек, которого звали Кондор, немедленно покинул Челфорд.

— Отлично, — примирительно сказал незнакомец. Судя по звуку шагов, он направился к двери, которую отец все еще держал открытой. — Я бы хотел попозже вернуться к нашему разговору, Говард, когда ты будешь в состоянии рассуждать более здраво.

— А я надеюсь, — ответил отец, — что впредь ты будешь держаться подальше от меня и моей семьи!

Наконец мужчина, по всей видимости, вышел, потому что отец с нескрываемым раздражением захлопнул дверь, и комната погрузилась в зловещую тишину, которой, казалось, не будет конца.

Ей хотелось выбежать на середину комнаты, обнять отца и сказать ему, что человек по имени Кондор ей тоже противен и она не хочет, чтобы ее любимый Челфорд перешел в его руки; отец не должен допустить, чтобы этот ужасный тип явился сюда и начал здесь жить! Но если она выбежит, то станет ясно, что она подслушала разговор. Тогда от папиной снисходительности не останется и следа, он, безусловно, очень рассердится.

Нет, надо дождаться, когда отец покинет кабинет, а потом тихонько выскользнуть из комнаты. Приближалось время вечернего чая, и она не могла ждать слишком долго, да и желудок начинал требовательно урчать. Отец в этот час всегда выходил к чаю, который подавали в маленькой гостиной.

Теперь она слышала, как он начал ходить по комнате, потом сел за письменный стол и принялся что-то искать, открывая и захлопывая ящики. Внезапно наступила полная тишина; несколько минут девочка сидела так тихо, что от напряжения и страха заныли ноги.

И вдруг, когда ей уже стало совсем невмоготу, и она подумала, что сейчас задвигается, а потом будь что будет, неожиданно раздался негромкий щелчок и страшный грохот разорвал тишину.

От удивления ноги у нее приросли к полу. А еще через мгновение удивление сменилось ужасом — девочка узнала этот грохот, он был непременным атрибутом папиных «охотничьих сезонов».