Обольститель и куртизанка

Принимая во внимание заключенное только что соглашение, эта маленькая вольность едва ли имела значение, и все же Оливию будто стегнули хлыстом. Звучный голос, произнесший ее имя, в одно мгновение разнес вдребезги защитную броню неприступности. Казалось, с Оливии сорвали одежду, оставив ее нагой.

«Я не уступлю страху».

Оливия вздернула подбородок и с неприязнью посмотрела на графа.

— Я не принимаю любовников в этом доме, — холодно произнесла она.

— Представьте, я так и думал. — Чувственный рот Эрита изогнулся в язвительной усмешке.

Как ему удалось превратить совершенно невинное слово в скабрезность куда более непристойную, чем самые грубые сальности, которые ей доводилось выслушивать, занимаясь своим сомнительным ремеслом? Тон Оливии стал ледяным:

— Я не принадлежу ни одному мужчине, лорд Эрит.

— Вы будете принадлежать мне, — невозмутимо возразил граф и, прежде чем Оливия успела шевельнуться, наклонился над чайным столиком и дерзко завладел ее ртом.

Его губы были властными и безжалостными. Жаркими как пламя. Твердыми как сталь.

Поцелуй внезапно оборвался.

Выпустив свою жертву, Эрит отступил на шаг и поклонился.

Пока Оливия подыскивала подходящий ответ (вернее, хоть какой-нибудь ответ), граф резко повернулся и стремительно направился к двери.

Знаменитая куртизанка осталась сидеть в кресле, подавленная и дрожащая.

— Будь ты проклят, Эрит, — прошептала она в пустоту комнаты.

Эрит помедлил у входа в просторный салон, где впервые увидел Оливию Рейнз. Было поздно, время перевалило далеко за полночь. Почти пустая комната, освещенная всего двумя канделябрами, напоминала темный грот. Около полудюжины мужчин с сигарами и бокалами бренди сидели, развалясь на золоченых кушетках возле камина, или стояли, облокотившись о каминную доску. В гостиной царило непринужденное веселье, сменившееся напряженной тишиной, как только дворецкий объявил о прибытии лорда Эрита.

Угрюмый, но весьма живописно одетый лорд Перегрин повернулся к дверям. Четверо молодых людей, сидевших на кушетке, поднялись, чтобы приветствовать графа. Эрит не заметил ни одного знакомого лица. Ему бросилось в глаза, что все гости молоды и необычайно красивы. Пожалуй, любой из них мог бы позировать обнаженным художнику, изобразившему на фресках капризного нагого Ганимеда.