Он полностью отвергал такую возможность. Ей двадцать один. Она — модистка из Парижа. Она была искушенной. И эта искушенность казалась намного глубже той, какую мало кто из дерзких столичных дебютанток приобретают после одного или двух сезонов.
Да, это делает невинность маловероятной. Но не невозможной."
"Его интеллект и логические способности, которыми он гордился, вполне допускали это. Однако он позволил желанию и тщеславию подавить в себе голос разума. Отказался замечать то, что лежало на поверхности.
— Ты мощно потрудился, почему не спишь?
— Я думаю, — ответил Саймон.
И ощутил, как она напряглась.
— О том, что совершил ошибку?
— О том, что сделал то, что считаю неправильным, — сказал он.
— О! Совесть заговорила.
— Моя дорогая…
— У меня ее просто нет, — усмехнулась Леони. — Я допускаю ее наличие только теоретически. У меня вдобавок отсутствует мораль. Я — не леди.
— Неважно. Это был твой первый раз.
— Мой первый раз должен был случиться давным-давно, если бы у меня было больше времени и я уделила бы его мужчинам, — сказала она.
— Если не ты, то рано или поздно кто-нибудь другой. Мне хотелось, чтобы это был ты. Я знала, что ты сделаешь это, доставив мне удовольствие, и ты справился. Это было… очень мило. Я могу почти простить тебя за то, что ты разрушил мою жизнь.
Он опять поцеловал ее в плечо.
— Я-то думал, что все получилось гораздо лучше, чем «очень мило».
— Мне не с чем сравнивать.
— И мне.
Леони подняла голову и пристально посмотрела на него.
— Ты — моя первая девственница, — объяснил Саймон.
И, несмотря на недовольство самим собой, не мог не насладиться видом роскошных изгибов ее тела, молочной белизной кожи и копной рыжих волос. Тициан впал бы в экстаз. Боттичелли — тоже.[18]
— Ты надо мной издеваешься? — поинтересовалась она. — Даже когда был юнцом?
За исключением нескольких близких к семье людей Лисберн ни с кем не говорил о своем отце. Даже сейчас ощущение потери мешало ему откровенничать. Время сгладило остроту скорби. Но не стерло ее до конца. Только самые близкие понимали, каково ему было.
Тем не менее он приподнялся на локте и, как какой-нибудь древнеримский патриций, возлежащий на пиру и расположенный к беседе, объяснил. Правила! Что джентльмен может и не может себе позволить. Все «почему» и все «для чего». Она слушала. Ее голубые глаза остро и внимательно следили за ним. Ему стало понятно, что Леони обдумывала его слова, раскладывала сведения по папкам, делала мысленные заметки в своей личной записной книжке.
