Обольстительница

Британская газета поместила разгромный материал о янки и их пренебрежении родительскими обязанностями. А из тебя сделали знаменитую шпионку. Поскольку у Линкольна есть противники, выступающие и против этой войны, то статью перепечатали практически все газеты Севера. Самое странное, что там приводятся и твои высказывания. Ты называешь Джерома Маккензи дикарем-мятежником и заявляешь, что больше тебе добавить нечего.

Райза онемела от возмущения. Да как кто-то смеет говорить за нее! Не в силах совладать с собой, она схватила пустой стакан из-под виски и швырнула его в противоположный угол комнаты, прямо в камин.

– Эй, Райза, успокойся. – Йен нежно обнял ее. – Ты не можешь им помешать.

– Я подам на них в суд за клевету.

– Напрасно я тебе об этом рассказал. Но твой отец вне себя от бешенства. Я испугался, что он убьет меня за то, что я двоюродный брат Джерома. Посиди лучше со мной рядом. Я здесь всего на одни сутки. Потом вернусь в свое подразделение. Я приезжал в Вашингтон за новым назначением, и мне дали несколько дней отпуска.

– Ну конечно! – Несколько секунд она колебалась в нерешительности. – Конечно, я твой друг. Остальные члены семьи в порядке?

– Да, судя по тому, что я слышал. Господь нас щадит. Брат и сестра живы-здоровы. Кузен Брент в войсках генерала Ли и тоже жив-здоров. Кузина Сидни ухаживает за ранеными в Ричмонде. Я рад, что большинство членов нашей семьи медики. Хотя ни пули, ни картечь на полях сражений не выбирают своих жертв.

– Джером ежедневно бросает вызов смерти, прорывая блокаду.

Йен молча пожал плечами.

– Ты что-нибудь о нем слышал? – Райза попыталась спросить это небрежным тоном.

– Я слышал, что он с большим риском прорвался в Чарлстон и теперь его корабль стоит там на ремонте. – Он с несчастным видом смотрел на нее. – Надеюсь, с ним все в порядке. Очень надеюсь. Ты должна меня понять, Райза. Он ведь мой двоюродный брат. Наши родители, пережившие войну с семинолами, считают, что мы должны ценить семейные узы и любить своих родственников.

– Да, конечно, – пробормотала она.

– Ты ведь сказала, что не держишь зла.

– Конечно, не держу. И все же, если бы я узнала, что его бросили в тюрьму до конца войны, боюсь, меня бы это нисколько не огорчило. И я бы не возражала против того, чтобы следующие десять лет его держали на воде и овсянке.