Оборотень

Металлическая сетка задребезжала, нарушив тишину ночи. На одной из сторожевых вышек ярко вспыхнул прожектор. Луч света пробежал по рядам колючей проволоки, вырвал из темноты сложенные штабелями бревна, уперся в стену барака, а потом неожиданно погас, отчего ночная тьма показалась зекам еще гуще.

– Быстрее! Быстрее! – торопил Беспалый. – Это вам не вошь на голой заднице искать. Не высовываться, всем прижаться к стене. А ты, дед, куда полез?! – не сдержал Беспалый удивления, увидев, что из дыры выползает тощий пожилой зек, которого все звали «дед Матвей».

 – Тебя же эти мордовороты кулацкие одним щелбаном пришибить могут.

– Э-э, Тимоша! Это надо еще сильно постараться! – И дед Матвей покачал у Беспалого перед носом обрывком тяжелой цепи.

Дед Матвей никогда не считал своих лет. Его больше занимало количество присужденных ему отсидок, а выпало их на его долгую жизнь немалое число: при Александре Третьем он отбыл свои первые пятнадцать лет каторги за убийство, вторично отсидел при Николае Втором в Таганской тюрьме за мошенничество и освободился незадолго до событий семнадцатого года.

Февральскую революцию он встретил в Бутырке, а Октябрьский переворот застал Матвея в питерских Крестах. Выходило, что дед Матвей сидел на рубеже веков при всех правителях и властях и любил порассуждать о том, при чьем режиме похлебка была гуще, а начальство мягче. Однако всякий раз он непременно приходил к выводу, что хозяин к арестанту всегда строг, а напутственное слово «кума» – далеко не матушкина колыбельная. Иного крова, кроме тюрьмы, дед Матвей не имел, а потому мучился чрезвычайно, когда приходило время освобождения. Глядя на его понурый вид, можно было предположить, что вместо долгожданной свободы ему шьют новое страшное обвинение.

Дед Матвей являлся осколком ушедшей эпохи, и в то же время он был необычайно жизнелюбив и по-своему остроумен. Рассказы о его выходках кочевали из одной зоны в другую, становясь настоящим лагерным эпосом."

"Так, например, отсидев свой очередной срок в конце двадцатых годов, дед Матвей за день до освобождения спрятался в штабелях леса, заготовленного зеками, не желая оставлять приглянувшийся ему лагерь.

Когда его наконец отыскали, то у пятерых здоровенных охранников едва хватило сил, чтобы вытолкать старого уркагана за лагерные ворота. Через два дня дед Матвей опять совершенно непонятными путями проник на территорию лагеря и снова спрятался в самом захламленном углу.