Обращаться с осторожностью

— Привет, — прошептала я, потому что ты лежала неподвижно и, возможно, еще спала.

Твои веки приоткрылись.

Ты выглядела такой крохотной, даже с огромной шиной на ноге. Очевидно, что с новым штифтом в твоей бедренной кости такого серьезного перелома не случится. Как-то в передаче по телевизору я видела хирурга-ортопеда с дрелью, пилами, металлическими пластинами и подобными инструментами, — казалось, что она скорее рабочий на стройке, а не врач, и от самой мысли, как все это стучит и звенит внутри тебя, у меня подкосились колени.

Не могу сказать тебе, почему этот перелом больше всего напугал меня. Возможно, это совпало с другими событиями, которые казались не менее пугающими: письмо о разводе, телефонный звонок от папы из больницы, который говорил остаться на ночь одной. Я никому не сказала об этом, потому что мама и папа с головой ушли в заботы о тебе, но я так и не поспала. Сидела за кухонным столом, не смыкая глаз, с самым большим ножом, какой нашла дома, на случай если к нам кто-то вломится.

Я держалась на чистом адреналине, гадая, что случится, если моя семья не вернется домой.

Но случилось прямо противоположное. Вернулась не только ты, но и мама с папой — и они не притворялись ради тебя, а действовали сообща. По очереди присматривали за тобой, договаривали друг за друга предложения. Будто я прыгнула сквозь сказочное зеркало и оказалась в альтернативной вселенной своего прошлого. Глубоко внутри я верила, что твой последний перелом воссоединил их, и если так, это стоит любой боли, какую тебе приходилось испытывать.

Но с другой стороны, казалось, будто я питаю пустые иллюзии, что эта счастливая семья не более чем мираж.

Я не сильно верила в Бога, но стоило подстраховаться, и я принялась молиться: пожалуйста, если мы снова станем семьей, я не буду ни на что жаловаться. Я не буду вредничать с сестрой. Я больше не буду вызывать рвоту. Не буду делать порезы.

Не буду, не буду, не буду.

Очевидно, что ты не испытывала того же оптимизма.

Мама сказала, что после операции ты не переставала рыдать и отказывалась есть. Скорее всего, плаксивой тебя сделала анестезия, но я поставила своей личной целью поднять тебе настроение.

— Эй, Вики, — сказала я, — хочешь «Эм-энд-эмс»? Они из моей пасхальной заначки.

Ты покачала головой.

— Я не хочу слушать музыку, — пробормотала ты. — Не надо быть милой со мной, потому что я здесь ненадолго.

По моей спине пробежал холодок.