— Все-таки это дело в моей компетенции… Да и переводить лучше получается у господина наместника.
— О, простите, привычка. Конечно, прошу вас и не смею мешать.
— Мама, что это?… Ой… Уберите это! Мне дурно… Где я? Дайте… дайте… — Дух растерялся, сообразив, что просить воды недостойно солдата, а чего покрепче ему тут вряд ли кто поднесет, ибо собралось вокруг одно начальство.
— Еще один слюнтяй… — с отвращением произнес Харган, мрачно созерцая свое творение. — Мало мне было Генри.
Молчать! Смирно!
Дух подавился очередной жалобой.
— Кратко объясняю ситуацию. Ты умер. То, на что ты смотришь, — твое тело. К сожалению, оно три недели пролежало необнаруженным. Дурно тебе быть не может, потому что ты дух. Возьми себя в руки и отвечай на вопросы кратко, четко и по существу. Услышу еще хоть один звук, напоминающий нытье и скулеж, — упокою и закопаю. Понял?
Призрачный адъютант часто-часто закивал, дабы не сердить и без того рассерженного наместника.
— Прежде всего пусть расскажет, как он оказался на кладбище. Все по порядку. Я помню, мы опрашивали его сослуживцев, но теперь хочу услышать все подробно из его уст.
Харган перевел вопрос, и присмиревший дух принялся уже не жалобно (упасите боги!), но все же с некоторой обидой излагать все то, что Шеллару было известно едва ли не лучше самого рассказчика.
Он с самого начала был уверен, что белокурая красотка с третьего этажа влюблена в него по уши, только боится признаться.
И не оставлял своих упорных ухаживаний. (Наместник зло сверкнул правым багровым глазом, но от комментариев воздержался.) И вот однажды, когда они оказались наедине, то есть поблизости не было никого, кто мог бы оценить ее неприступность, дама открыла свои истинные чувства. Она сбросила из окна записку, в которой при известной догадливости можно было разобрать приглашение на свидание."
"— Записку нашли, — добавил брат Чань.
— Я был бы чрезвычайно признателен, если бы господин наместник лично на нее взглянул. Возникли определенные языковые трудности.
— Потом посмотрю, — проворчал Харган и кивком велел продолжать.
Окрыленный повеса, чуть ли не пританцовывая от радости, ринулся наряжаться и прихорашиваться. Мундир погладил, зубы почистил, трусы постиранные надел, душистой водой побрызгался от всей души, не жалеючи.
