Обрыв

На столе был оставлен буклет с написанным от руки телефоном Тамары Степановны. Я позвонила и через два дня приехала в особняк.

– Как у тебя все складно. Ты думаешь, я поверю в твои сказки? Вся такая правильная и гордая, строила из себя снежную королеву, а на деле.

– А на деле оказалась подстилкой, – резко перебиваю. – Ты это хотел сказать? Словами Снежаны? За те слова, что ты ее душил. Еще не поздно попросить прощения, она простит.

Поворачивается, бледный, челюсть плотно сжата, слышно, как скрипят зубы. Делает шаг навстречу, но пошатывается и отступает два назад.

– Уходи. Я хочу, чтобы ты ушла, как бы тебя ни звали.

Дважды меня просить не надо. Вытирая вспотевшие руки о края футболки, иду мимо, удерживаю себя, чтобы не бежать. К горлу подкатывает предательский ком обиды и слез. Прикусываю внутреннюю сторону щеки, отвлекая себя физической болью, когда так безумно больно на душе. Я уговаривала себя не любить, не привыкать, не давать себе слабину. Но меня так накрыли эти чувства, о которых я никогда не знала.

Ну вот, теперь рыдай, идиотка.

Ищу свои вещи, белье, черное платье, черное пальто, все печально-черное, как моя жизнь. Слезы текут сами, я не в силах их остановить, вытираю рукавом, чтобы Егор их не видел. Жалкое зрелище. Вообще, я никогда не думала, что мои слезы должны кого-то тронуть, они – это моя личная трагедия, эмоции, гормоны, назовите это, как хотите.

Никто не подходил и не спрашивал, что со мной? Почему я плачу? Толя считал, что это моя блажь, ну, мол, иди, поплачь, может, станет легче.

Его они не трогали, как и мою мать, но при ней, я старалась не плакала и ничего не просить. Как можно просить заботу, ласку, любовь?

Надеваю сапоги, щека искусана в кровь, чувствую ее мерзкий стальной вкус во рту. Ищу сумку, там паспорт, хоть и не мой, и деньги, без них никуда. Тянусь рукой за шарфом Егора, но одергиваю, я не имею право на его вещи, на его жизнь, на его самого.

С третьего раза получается открыть замки на входной двери, каблуки громко стучат по каменному полу.

Лифт. Консьерж. Все в точности до наоборот, как было вчера, но я одна со своими ненужными никому слезами и вагоном обид на эту гребаную жизнь.

На улице солнце, оно слепит глаза и мороз, жуткий мороз. Чувствую, как леденеют щеки и руки. Не знаю, где нахожусь, куда идти, надо было вызвать такси и поехать на вокзал. Но, как дура, поперлась на улицу, лишь бы уйти, лишь бы не видеть разочарование с примесью презрения в глазах Егора.