– Ничего себе упаковали! Вот это уже чистый криминал…
Впереди между двух сосен на земле корчился человек: сквозь рукава его брезентовой куртки была пропущена березовая жердь метров шести длиной, растянутые кисти рук и локти прикручены веревкой, а на голове – брезентовый чехол от палатки, завязанный на шее.
Рассохин слышал о такой старинной казни по-таежному, но видеть подобного еще не приходилось…
Человек пытался встать, однако сил уже не хватало, жердь перетягивала и одним концом упиралась в сосну. Участковый ловко рассек веревки и вспорол рваные рукава энцифалитки, после чего сдернул прогрызенный напротив рта мешок и отпрянул.
– Мать твою!.. Мишка? Скуратенко?
Тот сел, как чурка. Затекшие, с посиневшими кистями руки не слушались, взгляд дикий, блуждающий. Глаза загноились, губы истрескались и кровоточили, на грязном заросшем лице какие-то белые разводы.
– Убью, сука! – прохрипел он. – Ментяра поганый…
– Мишка, ты что? – Участковый поставил его на ноги, прислонил к дереву. – Это же я, Федор Гохман!
– Зарежу паскуду…
– Тебя кто распял?
– У-у, падла! – заревел и одновременно заскулил моторист.
– Он мне ответит! Кишки выпущу!
Гохман похлопал его по щекам.
– Ну все, все, ты спасен, будешь жить. Кому кишки собрался выпускать? Кто тебя так?
– Полкану этому долбаному! – осмысленно проговорил Скуратенко.
– Тебя что, этот полкан на жердь поставил?
– Не поставил, а подставил, падлюка. Сдал, сучий потрох!..
– Ладно, пошли на стан.
Участковый закинул одну безвольную руку себе на шею, Рассохин подхватил другую, но Скуратенко слабо воспротивился.
– А ты – кто?
От него несло, как от бомжа – мочой, немытым телом…
– Это свои, – успокоил Гохман. – Рассохин, ученый из Москвы.
– Какой Рассохин?
– Тот самый, геолог…
– Чуть коньки не отбросил, – расслабившись, пожаловался вдруг моторист. – Жрать дайте…
– Жрать на стане. Кто распял-то тебя, если не полкан?
– Полкана самого чуть… – Скуратенко выматерился. – Из-за него и меня приговорили.
– Кто? Погорельцы?
– Сорокинские, твари…
Вероятно, он только сейчас начал понимать, что спасен, и от этого стал обвисать, едва перебирая ногами, однако Гохман расслабиться ему не давал, допрашивал на ходу:
– Что, у Сорокина люди есть на Карагаче?
– Ты мент, а не знаешь! – возмутился моторист.
– За что тебе только зарплату дают?!
– Ты короче, без комментариев!
– Четверо на «Прогрессе», баба с ними, молодая, красивая, зараза… – Скуратенко простуженно хрипел, скорее, страдал от высокого жара.
