Одарена и особо опасна (СИ)

А что, удобно — и контакт тактильный есть, и ракурс удачный.

Хаттегер вздрогнул.

— Я думал, ты спишь. А ты и правда работаешь! — пробормотал он сконфуженно. — Да, прямо здесь, в этом же кресле и нашли. Руф не стал менять обстановку.

— Не суеверный, значит. Это хорошо, — невнятно буркнула я, поерзала и нырнула в память ткани.

Мистер Айзенхарт оказался настоящим трудоголиком. Просиживал в кабинете все дни и ночи напролет. Даже спал зачастую здесь же! И периодически устраивал обыск с пристрастием. Даже несчастную мягкую мебель вскрывал, правда, потом с помощью магии восстанавливал.

Память вещей до его появления из-за этого исказилась, и образы выцеплялись смутные и бесформенные. Чем дальше, тем неопределеннее.

В какой-то момент мельтешение и вовсе сошло на нет — скорее всего, период межвластия, когда старый ректор уже почил, а новый еще не принял бразды.

Я затаила дыхание, ожидая сцены убийства.

Дни отматывались назад мучительно медленно, словно сама сущность магии сопротивлялась моему вмешательству.

Но вот и прежний начальник академии — недовольный, брюзгливый, но все еще бодрый дед с привычкой в приступе задумчивости бродить от окна к стене. К сожалению, внешности я разглядеть не сумела, только ощутить эмоции — напряженность, раздражение, рассеянность.

В тот злополучный день прежний ректор сидел за тем же столом, что сейчас возвышался от меня по правую руку, и что-то увлеченно писал. Наверное. Или правил, или подписывал. Немного нервничал, и будто бы чего-то ждал.

Или кого-то?

Вот он поднялся, подошел к стене и поводил руками.

Воздух всколыхнулся, потянуло затхлостью и влажной гнилью. Потайной ход!

— Ого! — пробормотала я заинтригованно.

— Что там? — донесся как сквозь вату голос Хаттегера.

— Где? — рыкнул Айзенхарт. — Что здесь вообще происходит?

Меня встряхнули, вырывая из транса без малейшего сожаления."

"Последнее, что я успела ощутить перед тем, как вернуться в реальность, был панический приступ мистера Дитлинда. Страх захлестнул старика, парализуя и лишая способности размышлять.

Даже меня пробрало, а мне досталось лишь эхо его чувств!

Вместо того чтобы уйти тайным ходом, дед попятился и рухнул в то самое кресло, где сейчас сидела я.

От него разило таким ошеломляющим ужасом, что у меня тоже отчаянно заколотилось сердце, а дыхание перехватило.

Так вот как он умер.

— Ты что стоишь и смотришь? Ей же явно плохо! — выговаривал Айзенхарт приятелю, продолжая немилосердно меня трясти. Еще и по щекам похлопал!

— Мне сейчас плохо.