Один раз в миллениум

Я бы все равно не научился здороваться с проходимцем и перестал бы уважать себя, если бы промолчал, видя очевидную несправедливость."

"Тогда выходит, что я добровольно обрек себя на подобную жизнь? Не скажу, что она мне так уж нравится. Неужели всю свою оставшуюся жизнь я должен разоблачать людей, преступивших этот нравственный закон внутри себя? Может быть, в этом и состоит мое призвание. Если есть Бог, значит, я создан именно для этой цели? А если нет, то получается, что мой собственный нравственный императив заставляет меня действовать подобным образом.

Но тогда я должен был бы получать удовольствие от своих побед. Но почему в последнее время я все чаще испытываю разочарование? Может, именно потому, что мои победы — это всегда чьи-то поражения? И если есть Бог, то душа отверженного попадет в ад, а если Бога нет, то тело виновного вместе с его душой отправится в тюрьму или колонию и попадет в ад земной. А еще неизвестно, что хуже. Ведь ад загробный — это муки, облегченные сознанием того, что душа человека, рано или поздно, отбыв наказание, попадет в рай. Зато ад земной — это навсегда. Это память, которая сохранится у заключенного до смерти. Это годы, которые вычеркнуты из его короткой жизни. Тогда выходит, что ад земной гораздо страшнее ада потустороннего. Ведь в первом случае конечность наказания определяется его сроком, а во втором срок не имеет значения — ведь впереди вечность».

Он посмотрел на свой бокал. «Нужно выпить еще немного, чтобы разобраться в этих метафизических построениях, — насмешливо подумал Дронго.

 — А с другой стороны, Халупович прав. Начало третьего тысячелетия — это действительно интересная дата. Бедный Эдуард Леонидович решил устроить себе праздник, не предполагая, во что все это выльется».

Дронго не успел додумать до конца. Позже, вспоминая этот день, он всегда четко помнил, что именно в тот момент, когда он подумал о неприятностях Халуповича, раздался крик. Как ответ на его вопрос. На все его мысли. Раздался приглушенный крик.

Вскочив со стула, он бросился к двери кабинета и открыл ее. В приемной сидела Нина, закрывая от ужаса лицо руками. Это был ее крик. Напротив стоял Антон Шальнев. Его лицо напоминало застывшую маску. Но самая страшная метаморфоза произошла с Халуповичем. Стоя у окна, он смотрел на окружающих дикими глазами, пытаясь соединить дрожащие губы. От нервного тика у него дергалось лицо. И дрожали руки.

— Что случилось? — спросил Дронго, обращаясь к Шальневу.