Ярко светило солнце, и я вдруг забыла, где я, что происходит вокруг, что теперь все по–другому… По привычке я заехала прямо в парк — мы с детства гуляли там вместе с родителями… – она замолчала на секунду, села чуть ровнее и передвинула камеру, чтобы лицо целиком помещалось в кадр, и снова заговорила: — В нижней западной части парка — отсюда из–за деревьев ее не видно — я заметила группу людей, тоже больных, как и все остальные. Человек пятьдесят, наверное. Но они стояли вокруг железной бочки, в которой горел огонь! И еще… они не показались мне врагами, скорее наоборот, — она посмотрела вниз.
Может, у нее, как и у меня, есть привычка щелкать пальцами от волнения. — Сейчас почти три. Пока светло, я снова хочу сходить туда. Может, я сумею поговорить с теми людьми у костра в парке».
Она молча смотрела прямо в объектив, смотрела прямо на меня. Затем смахнула слезинку.
«Я устала от одиночества».
Она глубоко вдохнула и выдохнула. Ее нижняя губа еле заметно вздрогнула.
Я должен найти ее! Она как я: живая, здоровая, она не боится улицы, она ищет выход!
«Я так давно одна.
Я совсем ничего не понимаю. Я уже не знаю, кто я…»
Фелисити потянулась вперед и выключила камеру. Крохотный экран стал синим. Я выключил камеру.
Нельзя было терять времени. Я нашел листок и написал на нем пару строчек. Сколько таких же листков я прикрепил к стенам полуразрушенных зданий, сколько сбросил с крыши «своего» небоскреба, сколько оставил там, где ходил! Раздавая и расклеивая такие листовки, хозяева ищут потерявшихся домашних любимцев, а я искал людей, потому что нуждался в них.
В записке я немного рассказал о себе и пообещал ждать каждый день в десять утра возле входа на каток Рокфеллеровского центра. Я положил записку возле камеры и хотел было тоже наговорить что–нибудь, но передумал: зачем портить ее дневник. И вообще, я себе никогда особо не нравился на видео — голос получался тонким и писклявым.
В шкафу я взял кое–какие чистые вещи отца Фелисити: носки, пару белья, футболку, фланелевую рубашку.
Натянул почти мокрые джинсы; в комнате Фелисити нашлась вязаная шапка. Самыми последними я обул и туго зашнуровал кроссовки, которые с вечера поставил сушиться. Потом перебинтовал изрезанные руки, надел черный пуховик и застегнул его до подбородка."
"Я не стал ничего брать в квартире: ушел, как и пришел, только с одним фонариком, зато отдохнул и набрался сил.
Перед тем как выйти, я прижал ухо к двери и минут пять прислушивался. Снаружи было тихо.
