В общем, про суперлюдей. У нас охотно покупают всякую чепуху: в основном, сентиментальные любовные романы и слезливо–сопливые истории, а хорошо написанных книг с захватывающим сюжетом не хватает. Но моя писательская карьера в самом начале, а деньги зарабатывать надо.
— Уже не надо, — ляпнул я и тут же пожалел.
Мы не говорили об этом, хотя каждая реплика нашего разговора, каждая проведенная здесь минута свидетельствовали об одном: Калеб изо всех сил старается не замечать, что произошло с миром вокруг нас."
"Вот он сидит передо мной и бодро делится, чем будет заниматься, как напишет книгу.
Неужели он не видит разрушенного города? Неужели думает, что все будет как раньше?
— А вообще, можно основать компанию и продавать свои книги в электронном виде: для айподов и подобных устройств. Ну а твои планы?
— В смысле, чем я хочу заниматься?
Скатав из салфетки плотный шарик, я бросил его в стену, а Калеб поймал. Хотелось ответить: «Какая теперь разница», но разница была. Рядом с Калебом мне казалось, что завтра утром мы проснемся, и все будет по–старому.
Это ощущение не имело ничего общего с отрицанием действительности — появлялось ощущение, что все возможно.
— Два года назад, — сказал я, — мне хотелось служить в военной авиации, стать летчиком–истребителем и, возможно, пойти оттуда в политику.
— А теперь?
— Не знаю. Кажется, после всего, что я видел… — с этими словами я махнул рукой в сторону окна. — Не знаю. Хочу как–то помочь. Я даже не понимаю, что такое «теперь»…
Калеб кивнул. Мы молча смотрели на мерцавшую между нами свечу.
— Хочется создавать, — тихо произнес Калеб, — создавать то, что не исчезнет бесследно. Творить вещи, которые заставляют людей думать, не дают готовых ответов.
Мы вели настолько обычный разговор, что было сложно поверить в его реальность. То есть, мне, как и моему собеседнику, нравилось искусство, нравились книжки, только они ли теперь были нужны?
Так мы просидели довольно долго. Казалось, еще чуть–чуть, и наша беседа коснется неловких для обоих тем — в первые двенадцать дней такое со мной бывало не раз.
Если за манерами Питера Пэна в Калебе прятался мрачный депрессивный тип, я не желал об этом знать. Ведь может у меня быть друг, которому от меня ничего не надо, у которого могу брать я сам — чтобы убежать от реальности.
17
— Нет! — заорал я и рывком сел на постели. Надо мной стоял Калеб и тряс меня за плечи.
— Все нормально? — спросил он.
Я кивнул, и он отошел.
Я взмок от пота. Сквозь шторы пробивался дневной свет.
