А ведь он не пострадал! Ни единой царапинки. Как такое могло случиться? Ирония судьбы?
— Может, проектировщики предусмотрели защиту от…
— Не в этом дело, ты же понимаешь! — Калеб смотрел на два больших квадратных котлована, в которых когда–то стояли башни–близнецы. — Мы всего лишь поколение зрителей.
Внизу к воде подошли охотники — четыре десятка ослабевших, изможденных существ. Раньше я бы насторожился, даже испугался, но слова Калеба изменили меня. Я вспомнил книжку «Убить пересмешника»: мы с Калебом как Глазастик с Джимом, а охотники — целая толпа Страшил Рэдли — и невольно улыбнулся.
А вдруг и они в конце окажутся хорошими и добрыми? Неужели я боялся всего лишь неизвестности, боялся, что из–за страха потеряю рассудок? Эта догадка разозлила меня.
— Были, Калеб! Мы были поколением зрителей!
Он усмехнулся. У меня перед глазами возник день нашего знакомства.
— Когда мы встретились, — начал я, — ты твердо сказал, что охотников нельзя убивать.
— Они люди.
— Да, знаю. — В голове одна за другой вспыхивали картинки.
— А если… если бы тебе пришлось? Ты смог бы убить?
— Не знаю. — Калеб прислонился лбом к стеклу. — Могу я попросить тебя кое о чем, как последнего друга, оставшегося в этом городе?
— Конечно.
Он смотрел на охотников. Некоторые лежали на земле: мертвые или умирающие — они умирали быстро, очень быстро, как только не могли больше утолять жажду.
— Если мне суждено стать одним из них, я лучше умру. Лучше быть мертвым, чем быть охотником, чем быть таким, ты понимаешь?
Я промолчал, потому что не мог ничего сказать.
В оконном стекле на фоне темнеющего неба отражалось лицо Калеба.
— Пожалуйста. Я больше ни о чем не прошу.
— Нет. Я не смогу.
Он посмотрел мне в глаза."
"— Сможешь. Это условие договора, который ты подписал, когда выжил на «новой земле». Ставки растут, друг. Время подходит и надо учиться принимать решения. По–другому нельзя. Быть просто зрителем — нельзя.
31
Я стоял перед зеркалом, опершись двумя руками об умывальник в туалете книжного магазина.
Через окошко проникал тусклый свет. Он напоминал свет, к которому я вышел по темному туннелю метро после катастрофы. Через открытый люк я вылез на манхэттенскую улицу — и мой мир изменился навсегда. Я посмотрел на отражение в зеркале: из–за теней щеки казались еще более впалыми, чем на самом деле; изо рта шел пар. Намоченным бумажным полотенцем я вытер лицо и отмыл со лба запекшуюся кровь — ударился, когда потерял сознание.
На полочке стоял пузырек с лекарствами.
