Одиссей покидает Итаку. Книги 1-13

Новиков, забыв привычки Сталина, отдернул глухую кремовую штору, открыл окно, нервно курил, глядя в темный и пустой внутренний дворик.

– Ну как? – наконец спросил он.

– Лихо! Я прямо обалдел. Представляю себе самочувствие товарищей… Кино!

– Слушай, а может, действительно кино? Играем, дураки, а те – смотрят, любуются и ставят галочки в журнал наблюдений.

– Было уже. И я так думал, а особенно Воронцов. Это у тебя с непривычки. Пусть хоть десять, хоть один процент за то, что все на самом деле, я буду играть.

– Ну ладно, идите, товарищ Марков, – сказал Сталин, и тут же Новиков спохватился: – Ты смотри, только чуть отвлечешься – и пожалуйста…

Берестин усмехнулся.

– Ничего, так не страшно. Ты смотри в другую сторону не ошибись.

– Да… Хорошо, ты действительно иди к ним, а я тут вооруженцев вызвал. Воодушевлю и идей накидаю. И еще. Я приказал под Москвой создать лагерь… тьфу, черт, лагерем-то нельзя называть, ну, в общем, учебно-тренировочную базу санаторного типа для оздоровления и переподготовки освобождаемого из заключения комсостава.

– И большая база получается?

– Большая, но меньше, чем хотелось бы. Нам бы с тридцать шестого года сюда попасть…

– С тридцать шестого не выдержали бы. Мы же с тобой дилетанты, как ни крути. Спринтеры. Про себя не знаю, а тебя Сталин рано или поздно стопчет… Извини, если не так сказал.

– Ладно, иди. – махнул рукой Новиков. – До завтра.

Когда дверь отведенного им кабинета закрылась и полководцы остались одни, какое-то время они молчали, не глядя друг на друга.

Поворот, происшедший не только в стратегической концепции, но и в самой личности Сталина, в его манере разговора, даже в стиле мышления был настолько разителен, что требовал серьезного осмысления. У Сталина и раньше бывали смены настроения, и смены политической линии тоже, но был сейчас штрих, который сразу заметил Шапошников, ощутил Жуков и не понял только Тимошенко: все предыдущие политические эволюции Сталина так или иначе вели к усилению его личной власти и сопровождались безудержным воспеванием прозорливости и дальновидности вождя. Теперь же он начал с признания своих ошибок.

Но, в любом случае, надо выполнять приказ и ждать развития событий. А события надвигались явно грозные.

Жуков испытывал тайную радость от того, что Сталин так недвусмысленно признал его правоту и наконец развязал ему руки, сняв с души невыносимую тяжесть собственного бессилия.