Одиссей покидает Итаку. Книги 1-13

Солнце поднималось над лесом тусклое и малиновое, но небо было чистое и день, судя по всему, ожидался теплый.

– Все-таки интересно, – вернулся Воронцов к теме, занимавшей все его мысли, – может ли Сталин перевоспитаться? Я условно говорю – перевоспитаться. Точнее – пересмотреть свои позиции? Все же старый человек, седьмой десяток… Друзей-помощников никого не осталось, новых завербовать вряд ли успеет. А тут – война, победоносная, само собой. Рядом верный соратник Марков, да и другие… Возможен ли такой вариант, чтобы он, как вот ты, Андрей, ему импульс дал, так и погонит по инерции до самого 53-го года делать не то, что его левая нога хочет, а к пользе отечества?

– Нет, Дим, вряд ли он перевоспитается, – серьезно и грустно ответил Новиков.

А Берестин только фыркнул. – То, что мы сделали и делаем, конечно, как-то его ограничит. На год, на два, до Победы. А там… Не знаю, как именно, настолько далеко заглянуть ему в душу я не могу, но то, что он не смирится с ограничением своего самодержавия – уверен.

– Новый террор развернет или еще почище пакость придумает, – вставил Берестин.

– А где ж он для террора силы возьмет? – спросил Воронцов. У него оставалось еще четыре минуты.

– Ну, капитан, ты совсем в политических науках дикий… Чего-чего, а на это добровольцев всегда хватит. Только свистни…

Воронцов снял ногу с акселератора, чуть подвернул руль вправо. Машина плавно остановилась.

– Ты чего? Прогуляться захотел? – удивленно приподнял бровь Новиков.

– Да нет. Приехали. Пора вам, ребята.

– Что, уже? – Берестин даже возмутился, потому что имел совсем другие планы на ближайшее время.

Но Воронцов не дал ему времени на споры и размышления.

– Уже, уже. Приготовьтесь. На все – минута. Спокойно. Леша, подвинься поближе к Виссарионычу, как на семейной фотографии, чтоб за раз захватить…

Учащающиеся импульсы с прибора перешли в непрерывный пульсирующий сигнал. Воронцов повернул руку с часами циферблатом внутрь машины. От пронзительного ультразвукового визга заныли корни зубов, и сразу наступила глухая тишина утреннего подмосковного леса.

Такая тишина, которую нарушал только ветер, шелестящий в желто-красной листве.

Одновременно он опустил руку в карман, сжал пластмассовую ребристую рукоятку пистолета.

Воронцов решил закончить эту затянувшуюся, давно вышедшую из-под контроля историю очень просто, хотя и аморально.

Два выстрела в голову Сталина – и все проблемы мира и социализма будут решены хотя бы в здешней исторической реальности.