Одиссей покидает Итаку. Книги 14-21

Троцкий писал книги и развлекался с девушками в Кайокане на деньги мексиканского правительства, Сталин любые проблемы управления страной, а равно и любого неприятного ему человека списывал на происки троцкистов.

Всем было хорошо. До сего момента. Лихареву подставлять голову не под гильотину, просто под сталинские завихрения было неинтересно.

– Иосиф Виссарионович, пойдемте, я вам предъявлю этих троцкистов. Они готовенькие лежат в моей машине. Я никогда не позволял себе спорить с вами. Как назовете - так и будет.

– Какие учебники? - почувствовал подвох Сталин.

– Какие угодно. Истории, биологии…

– Ну, пойдемте. Всегда хорошо прогуляться по настоящему морозцу. Мозги проветривает. Может пригодиться, как считаете?

Ночь и вправду была хороша. Как одна из первых ночей Лихарева на Земле. Февральская, подмосковная, от легкого ветерка снег сам собой осыпался с еловых лап, да и с неба тоже падали огромные хрупкие снежинки, и, глядя на их медленное парение, о другом думать не хотелось.

Вождь не позволил надежным в иных делах, но совершенно некультурным охранникам НКВД пойти следом. Только один личный телохранитель, сван или осетин по кличке Абрек, постоянно живший на даче, которому Сталин верил беспредельно по причине общего прошлого и еще каких-то, никому не известных факторов, шел тремя шагами сзади. В мохнатой папахе, коричневой черкеске, пряча в прорезном кармане какое-то оружие. «Маузер» скорее всего, который всегда ценился в горах, но точно Лихарев не знал, даже у него личные контакты с Абреком не получались.

– Ваш друг, которого вы привезли, вышел на крыльцо, - отметил Сталин, не оборачиваясь. - Вы нас познакомите?

– На вашей даче иное невозможно. Как же?

– А зачем он нам нужен? И откуда он?

– Из Англии. Наш человек, «лежал на дне» со времен Вячеслава Рудольфовича Менжинского[46]. А зачем - сейчас увидите. Мне это - трудно…

Три выложенных на снег тела произвели впечатление.

– Алмасты? - спросил он непонятно.

– А хрен его знает, ты или не ты. Видел раньше? - спросил Антон именно у сына гор, который мог знать то, что неизвестно более цивилизованным людям.

Абрек разразился длиннейшей тирадой, непонятной никому, кроме Сталина. И ему, невзирая на должность генсека, пришлось переводить.