Одиссей покидает Итаку. Книги 14-21

Самое сейчас для всех главное - отразить новую угрозу. Если думаешь, что она малозначительна, ты очень ошибаешься. Мои стены высоки и крепки, я способен аннигилировать весь примыкающий мир, но ты ведь хочешь чего-то другого? Разве не так?

– Именно так, друг. Нам нужно гораздо больше, чем периметр твоих неприступных стен.

– Ты назвал меня другом? Это многое меняет. Мы немедленно займемся надвигающейся опасностью. Но позови сюда наконец человека Александра…

Буданцеву в Испании нравилось.

Намного больше, чем в Москве. И совсем не по причине экзотики, сеньорит, кастаньет, вин и сигар. Хотя всего этого тоже было в изобилии, но стоило денег. Причем в Барселоне, как и в любом городе любой страны, строящей хоть какое-нибудь подобие социализма, инфляция была чудовищная. Такое точно явление Буданцев помнил по временам своей юности. На советских территориях за коробку спичек просили миллион «совзнаками»[50], при том, что у «белых» продолжали ходить царские рубли и копейки практически по номиналу.

И здесь на занятой Франко территории повторялась та же история. Старые песеты оставались песетами, цены - теми, что казались населению разумными.

А в Республике даже летчикам с их громадными окладами за ужин в ресторане приходилось платить больше, чем они получали премиальных за сбитый самолет.

Зато у Ивана Афанасьевича финансовых проблем не было.

Таможни, декларации, нормы вывоза валюты для него, как и для подавляющего большинства советских людей, были понятием абстрактным. За границу официально он не ездил и не собирался, исходя из реалий жизни. Но вдруг пришлось, без всякого загранпаспорта и визы, военным самолетом, даже с личным оружием в кобуре на поясе.

Правильно все поняв, в дорогу он прихватил, кроме смены белья и бритвенного прибора, замшевый мешочек золотых червонцев из чудесно подвернувшегося клада.

На вид он был совсем маленький, кисет и кисет, а весом - почти три килограмма. Триста штук аккуратненьких тонких монеток, в любой точке земного шара принимаемых с почтением, даже теми необразованными людьми, для которых изящный профиль Николая Второго Александровича значил не больше, чем бессмысленные литеры на белой фунтовой бумажке.