Вот скажите, Кирилл Павлович, зачем ему джип? Все его бездорожье — это одна колдобина на въезде к дому!
— Для престижу! — предположил академик, заразившись Машкиной развеселой бесшабашностью. — Давай-ка, Мария Владимировна, еще по кофейку, да с коньячком. — И заговорщицки подмигнул: — За твою Liberty, так сказать! — Отдал распоряжение секретарю по селектору и вернулся в разговор: — Значит, делить нечего?"
"— Денежку Юра считать умеет. Он же понимает, что присудят ему полмашины и оплатить половину ремонта и купленных вещей.
Машину я и так ему отдам, а вредить «престижу» и «доброму» имени участием в судебных разбирательствах — ни боже упаси! Ни-зя-я!
— Да уж! — кивнул академик и спросил строго, перестав улыбаться: — Ты твердо решила? Может, вы поругались и ты обиделась?
— Я не могу на него обижаться, Кирилл Павлович, — посерьезнела и она. — И обидеться не могу, он чужой мне человек. Посторонний. Я это в Америке поняла, я там очень многое поняла про свою жизнь.
И она рассказала все Кириллу Павловичу — под кофе с коньячком и все отключенные телефоны очень занятого, невероятно занятого академика Янсона.
— Так... У меня есть замечательный адвокат, — выслушав, академическим тоном заключил Кирилл Павлович. — Великолепный прохиндей, как и положено в такой профессии. Он сделает все быстро: разведет и бумаги, какие надо, заставит твоего чинушку подписать, тем более ты говоришь, что скандалы могут попортить его салонное лицо.
А Машка чуть не разревелась — хлопала ресницами, разгоняя навернувшиеся слезы.
Какого такого вселенского одиночества она испугалась до умопомрачения тогда, пять лет назад?! Нет, не было никогда никакого одиночества!
А была обожаемая ею до полного восторженного погружения по самую макушку работа, и академик Янсон, и сама у себя она была!
А когда человек есть сам у себя, полностью есть — с набором уважения, любви, поощрения, поругивания за глупости и ошибки, балования себя, родного, такого, какой уродился, — то нет и быть не может никакого вселенского одиночества!
Юрик надрывался желанием вернуть в стойло взбрыкнувшую женушку, звонил, отчитывал, грозился, требовал немедленной аудиенции для разбора полетов, но Машка отключала телефон, не вступая в переговоры.
На следующий день, поздно вечером, ближе к ночи, открывая входную дверь, Машка услышала разливающиеся по пустой квартире трели телефона. Подозревая, кто это может быть, она, не торопясь кидаться к трубке, заперла дверь, сняла обувь, втайне надеясь, что звонившему надоест ждать.
