Одна ночь в Венеции

И на нее хлынула новая лавина велеречивостей:

– Я был поражен… Господин Корф всегда был столь учтив, казался таким воспитанным молодым человеком…

Возможно, подобным образом мог бы выражаться какой-нибудь старик или человек старшего поколения, но Амалию озадачило, что эти слова принадлежат юноше, который на три года младше ее сына.

– И вдруг ужасная ссора, ни с того ни с сего… Мишель вскочил, стул опрокинулся… Граф перехватил его занесенную явно для пощечины руку… К счастью, месье Урусов сидел за одним столом с ними и кинулся разнимать ссорящихся… Мне показалось, они сейчас раздавят его – ведь и барон, и граф люди высокого роста, а месье Урусов гораздо ниже… Но все же мужчины послушались его и разошлись.

– А где был господин Феоктистов?

– Тоже сидел за столом, но не вмешивался. Потом он мне объяснил, что это была личная ссора, а в России не принято встревать в таких случаях. – В тоне маркиза звучало осуждение.

– Скажите, у графа часто случались конфликты? – спросила Амалия.

– Нет. Он был очень вежливый, прекрасно воспитанный господин. Аристократ до кончиков ногтей.

– То есть человек, с которым вы легко могли бы подружиться?

На худом лице молодого человека отразилось колебание.

– Видите ли, сударыня… Граф был старше меня, а дружба легче складывается между ровесниками. Вы не находите?

– Я спросила, так сказать, в общем смысле, – улыбнулась баронесса. – У графа Ковалевского было много друзей?

– Разумеется! Он со всеми был знаком, бывал в опере, я видел его в театрах…

Амалия тихо вздохнула.

– Право же, сударыня… Вы вынуждаете меня вторгаться в такую область…

Просто мучение, а не свидетель, с досадой подумала Амалия. Для того, кто ведет следствие, нет ничего хуже таких вот несообразительных, чрезмерно щепетильных людей, живущих в плену условностей.

– Мне говорили, что граф развелся со своей женой. Он был влюблен в кого-нибудь?

– Нет… Граф был очень одинок…

Юноша запнулся, смущенный тем, что посетительница, золотоглазая и чуждая его миру – он инстинктивно ощущал это – дама, все-таки вынудила его вторгнуться в то, что он считал личной жизнью другого человека, то есть в область совершенно неприкосновенную.