Временные рамы стояли на всех окнах второго этажа, и предстояло еще стеклить отдельный флигелек, где помещались баня, тренажерный зал и маленький бассейн. Стеклить теперь будет нечем. Придется заказывать все снова, ждать, привозить, и вряд ли Тимофей Ильич согласится платить по второму разу.
Это ваши проблемы, и вы сами должны их решать.
Данилову было жалко не столько денег — хотя и их тоже! — сколько усилий, хлопот, многочасовых объяснений с мастерской, которая работала только по каким-то железным стандартам, а их стандарты Данилова не устраивали.
Ничего не было в кучах битого стекла — ни визитных карточек, ни бумажника с адресом, — только островки чужой подсыхающей крови, от запаха которой все внутренности завязывались в узел.
Данилов дополз почти до стены, когда разглядел в осколках что-то желтое, блестевшее не режущим стекольным блеском, а мягким, как будто масляным.
Он посмотрел, стараясь не шевелить ладонями, которые от стеклянной пыли чесались и кое-где кровоточили, и ничего не понял.
Это были мелкие камушки — или крошки от камушков, — прозрачно-золотистые, похожие на янтарь.
Откуда тут янтарь?
Дернуло сквозняком, послышались шаги, Данилов проворно сгреб крошки и сунул в карман. И торопливо выпрямился. На брючных коленях блестела въедливая алмазная пыль.
За Димой тащилась Марта с даниловской дубленкой в обнимку, как будто решив никогда с ней не расставаться.
— Ну что? — спросил Данилов.
— Я не разглядела машину, — сказала Марта расстроенно. — Помню, что темная, и все. Мы же ее только сбоку видели и сзади.
Я же говорила тебе, что это какая-то подозрительная машина!.. А ты — свидание, свидание!..
— Ничего не нашли? — поинтересовался проницательный Дима, рассматривая даниловские колени.
Данилов покачал головой.
— Ничего. Марта, ты можешь положить эту дурацкую дубленку.
— Мы оставили тебе кофе, — сообщила Марта, — и от яблока я только один раз откусила.
— Иди и доешь, — распорядился Данилов. — Дима, давайте все сначала. Что нужно искать? Вы же работали в милиции, вы должны знать.
Дима понятия не имел, что нужно искать, но в этом невозможно было признаться. Он ведь и вправду работал в милиции. Целых восемь месяцев.
— Сейчас наши приедут, — сказал он тоскливо, — давайте лучше их подождем.
Данилов кивнул.
Снег летел, и он чувствовал, что должен куда-то бежать и что-то делать там, куда прибежит, но он никогда не знал, куда бежать и что делать.
Ему прислали записку, что он виноват. И дом разгромили потому, что он виноват.
