Однажды я выберу тебя

Боже, как я по ней скучал. Не стоило в этом признаваться; скорбь нужно держать в хранилище. По словам тренера Брауна, мамина любовь лишь подогревала мою слабость. Смягчала. А настоящий мужчина просто не мог быть мягким.

Я положил руки на клавиши. Из-под пальцев заструилась «Павана на смерь инфанты» Равеля. Одна из маминых любимых. Я не играл ее с тех пор, как мама умерла.

Без ведома отца в колледже я брал уроки игры на пианино. Профессора сразу же хотели выбить для меня стипендию в Йельскую школу музыки и записать на все мало-мальски значимые курсы, но отец бы просто взбесился.

Так что я играл лишь по субботам для Эдди.

Не особенно сложный, напев оказался мелодичным и весьма навязчивым. Я закрыл глаза и потерялся в сплетении звуков. Вернулся назад, в то время, когда мама еще не умерла. До того, как холод и лед выжгли меня изнутри, а побои и разряды тока внушили, что я ничего не стою.

Когда последняя нота рассеялась, тепло музыки исчезло, и кровь моя снова заледенела. Даже не открывая глаз, я почувствовал, что уже не один.

– Боже, потрясающе, – тихо проговорил Макс. Он стоял возле двери с северной стороны, ведущей на кухню. – Я не хотел подслушивать, – извинился он в ответ на мой холодный взгляд.

– Чем ты занимаешься? – спросил я. – А как же дежурство?

– Обеденный перерыв, – пояснил он. – Ты здорово играешь. Черт, больше, чем здорово. Как профессионал. Ты играл всю жизнь?

– Служащие Марша обычно не задают членам семьи таких личных вопросов.

Макс криво усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Думаю, мы знаем друг о друге больше, чем просто служащий и работодатель.

Я раздраженно взглянул на него.

– Это угроза?

Он вздохнул и вошел в комнату, присел на подлокотник дивана, как прежде, с Эдди.

– Просто указал на очевидное.

– Повторю еще раз, чтоб все стало ясно и очевидно… То, что мы обсуждали прежде, должно остаться между нами.

– Так и будет, – согласился Макс. – Я же поклялся.

Я пробежал пальцами по клавишам пианино.

– Не люблю полагаться на других.

«Преуменьшение века».

– Я заметил, – проговорил Макс с легкой усмешкой. – Как называлась та музыка?

– «Pavane pour une Infante défunte», – сказал я. – Равель.

– Что это значит?

– Танец для мертвой принцессы. – Я указал головой на мамин портрет. – Ее любимая, хотя мама не болела и не грустила. Ей просто нравилось, как звучит мелодия, вот и все.

– Красавица, – проговорил Макс. – Сожалею о твоей потере. – Я резко взглянул на него.