Однажды я выберу тебя

– А можно мне палочки? – спросил я ее.

– Два комплекта, – добавил Сайлас.

Она достала палочки из кармана передника и ушла.

– Не могу есть азиатскую еду без палочек, – пояснил я. – Это как-то неправильно.

– Я тоже, из-за мамы, – проговорил Сайлас, когда мы раскладывали лапшу с большого блюда на тарелки. – Она настояла, чтоб мы научились ими пользоваться. Но Эдди… – один из пельменей не удержался в палочках Сайласа и плюхнулся прямо в суп. – В этом он меня превзошел.

– Могу я спросить, от чего она умерла?

– Нарушение свертываемости крови.

– Сколько тебе было?

– Десять. Эдди – двенадцать. Это было… тяжело.

– Прости, Сайлас.

Он пожал плечами.

– Такова жизнь, правда? Хотя порой я размышляю, как бы все обернулось, останься мама жива. Она была доброй. И пробуждала добро в папе. Думаю, она бы настояла, чтобы Эдди жил полноценной жизнью. Работал, если захочет. Гулял с ребятами. Заводил друзей. И она бы не позволила мне…

Я подался вперед, гадая, расскажет ли он о Чисане.

И хватит ли у меня смелости спросить.

Он махнул рукой.

– Забудь. Теперь уже слишком поздно.

Я мягко улыбнулся."

"– Ты знаешь мое мнение по поводу «слишком поздно».

– Начать все сначала? Использовать второй шанс? – Он не улыбнулся в ответ. – Какие-то события просто происходят. Катастрофы чудовищных масштабов… Как сброшенная на Хиросиму бомба. Или когда самолеты врезались в башни-близнецы. Подобная хрень все очень сильно меняет. И прийти в себя уже не получится.

Я кивнул, вспомнив, что Сайлас сказал мне, когда подвозил в город. Он не уважал свое прошлое. Я тяжело вздохнул и собрался с духом, решив рассказать, что Эдди поведал мне об Аляске. Внезапно мне показалось неправильным, бесчестным, что он не знает о моей осведомленности.

Но Сайлас наблюдал за мной проницательным взглядом, за которым скрывался IQ Эйнштейна. Так что вовремя прервал, сменив тему.

– Сколько ты планируешь работать с папой, прежде чем вернешься в больницу?

– Не знаю.

– Только не позволяй ему заставлять тебя работать в Рождество. Увидишь, так и будет. Для него «личное время» – пустой звук.

– Ну, я еврей, так что… – я усмехнулся. – Думаешь, я смогу взять выходной в первый день Хануки[22]?

– Черт, прости. Я должен был догадаться или…

– Да ладно, Марш. Кауфман себя выдал.

Он рассмеялся.

– Я чувствую себя идиотом.

– Неудивительно. Макс Кауфман – самое еврейское имя. Хотя нет.