— Охотно давала?
— Не то слово! Да все они, шалавы, были хороши!
«Что там мне Надька недавно рассказывала? Никакого секса? Одна сплошная консерватория?»
И Дима потребовал:
— А Степан? Он — пробовал?
— С Ленкой — они точно спали. С Иркой — думаю, бывало. Когда той никто другой не подворачивался. А с Надюхой… — Василий выдержал паузу, и Дима почувствовал, как внутри у него все замирает, — …хрен его знает. Сладенькой — это да, он ее называл. Я его спрашиваю: «В каком месте-то сладенькая?» А он, гад, ржет.
На кухне, говорит. Больно тортики печет вкусненькие. Я ему: я, мол, тоже такого тортика хочу. А он опять ржет…
— А я думал, вы со Степаном дружбаны, — протянул Полуянов.
— А мы и были дружбаны, — с неожиданной горечью произнес Пшеницын. — Вместе и по киношкам шарились, и пивко употребляли, и даже, стыдно сказать, в шахматном клубе занимались, три раза в неделю. А потом он с этими… с девками… связался. И попал под их влияние. Околдовали они его, мымры. Все с ними да с ними. Тоже мне компания.
Три химеры — один мужик.
— Ну, и ты бы разбавил компанию, — пожал плечами Полуянов. — Для баланса.
— С бабами тусоваться? Больно надо, — фыркнул Пшеницын.
«Да просто не звали тебя, — понял Дима. — Не зря ж Надька сказала, что доходяга…»
— Расскажи, какие они были. Все четверо, — попросил журналист.
— Ну, Ленка Коренкова — из девок самая симпатичная. Попка высший класс, глазюки светятся. Одевалась всегда в обтяжечку. Но вечно на понтах: да я, да у меня… И при любом случае норовила за рояль.
Сгрохает какое-нибудь попурри — народ отпадает, а она счастлива… Ирка — та совсем другой была. Жесткая, как мужик. И на общественное мнение плевала. Мы все, когда курили, за школьный угол прятались, а она — прямо на пороге. И когда завуч на нее наезжала, только глаза закатывала: чего, мол, такого? Это ведь обычные сигареты, без наркотиков! Тоже, в принципе, симпатичная была. Но больно уж правду-матку любила резать. — Он передразнил: — «Степан! Помяни мое слово: закончишь свою жизнь грузчиком в магазине!» И не ошиблась ведь, тварь!
Пшеницын в раздражении щелкнул золотой зажигалкой и закурил.
Дима решил сделать ему приятное. Спросил:
— А тебе Ирина какую карьеру пророчила?
— Говорила, в тюрьму сяду, — хмыкнул тот. — За свои вечные карты.
С удовольствием обвел взглядом роскошные владения. И сказал:
— Ладно про девок. Теперь Надька…
Пшеницын задумался, и у Полуянова опять внутри все задрожало."
"— Надька — та лохушка.
