Одуванчик в тёмном саду

Все трое. И только расслабились, как вдруг мне в спину словно ледяной штырь воткнули.

В ушах зазвучала тихая, вкрадчивая и какая-то вязкая мелодия. Да рояль твою об арфу, опять магия?!

— Черт! — яростно выругался Виланд и дальше пожелал бедному рогатому существу что-то очень заковыристо-сексуальное. Много раз и не с того конца. А лицо у него на секунду стало злобно-беспомощное, но потом беспомощность ушла, оставив только злость. — Поисковое заклинание, примитивное и слабое, а у меня магии меньше, чем в детстве!

Отчаянно сжавшись между двумя моими полупаралитиками, я стиснула ладонями виски, стараясь отстраниться от ввинчивающейся в мозг назойливой мелодии.

Не помогло. Опять стало страшно, до судорог, до холодеющих конечностей. Да, вчера тоже было страшно, очень! Поэтому я отвлекала сама себя, ругаясь на окружающую действительность. А потом нашлись парни и бояться стало некогда. Просто некогда.

Гадкая музыка вернула ощущение беспомощности и страха. Но в какой-то момент я поняла, что больше не могу.

Не могу ее слышать! И попыталась сделать единственное, что было в моих силах: вполголоса, без слов, запела простенькую детскую колыбельную.

Чистым звуком вслух выводила незамысловатую тему, а мысленно, не обращая внимания на отсутствие рифмы, проговаривала, как мышки спят, и птички спят… и все спят так тихо, что их не слышно, не видно, и вообще, никого нет дома.

Детская песенка звучала все увереннее, заглушая противный писк чужой магии, я обняла своих “мышек и птичек” за плечи и все так же тихо, но проникновенно пела мелодию, раз за разом.

Когда мерзкий перезвон окончательно растаял, я отпустила эльфа, уронила голову на грудь Виланду и обессиленно закрыла глаза. Никогда еще ни одна колыбельная не давалась мне так тяжело.

Кажется, я задремала. Сквозь сон вроде бы слышала, как кто-то рядышком шуршал, хрустел ветками, матерился, даже ментально переговаривался… словом вел активную жизнь. Но мне было глубоко до оркестровой ямы.

Глаза просто не открывались.

Потом меня взяли на руки… и, кажется, куда-то понесли. Поцеловали в висок — губы шершавые, чуть обветренные, такие знакомые.

А потом вдруг, откуда не возьмись, в моей жизни появилась мягкая постель, подушка, одеяло… и я отрубилась окончательно, причем с чувством хорошо выполненного долга.

Ил притащил мне эту гитару ближе к ужину, хотя с моего позволения забрал «обследовать» рано утром.