— Знаю я, как ты спала. Я был как раз там, на передовой, когда ты переходила.
Лицо у него нахмурилось, брови сошлись над переносьем, она торопливо погладила эти широкие брови, сказала, успокаивая:
— Нет, честное слово. Там, правда, болото, но я нашла хорошую кочку, совсем почти сухую. Только они долго не давали мне переползти через это болото. Ты не думай, это совсем не трудно! — как-то даже наивно объяснила она.
— Да уж действительно легко! — ворчливо сказал он.
— Нет, в самом деле! И представь, там, на командном пункте, оказался такой романтический офицер, что прямо в героини меня произвел.
«Вы — необыкновенная женщина! — говорит. — Вы совершили подвиг, который не по плечу иному мужчине…». И все это на высоком пафосе…
— Я его видел. Зато меня он принял за труса — слишком уж поспешно я покинул этот КП…
— Если бы я знала, что ты там!
Но, как видно, еще не настала пора говорить спокойно. Опять она вздрогнула, тихо сказала:"
"— Жаль ребят! Они еще там… Нас ведь было много! А в последние дни стало совсем трудно.
Фашисты словно взбесились от страха. Облавы, расстрелы. В лесу, где мы базировались, чуть не за каждым деревом дезертиры прячутся, а полицейские охотятся за ними. Наткнутся нечаянно, и не уйти…
В дверь постучали. Ординарец Хмурова принес ужин и бутылку вина. Марина улыбнулась:
— Это они ради тебя. Обычно у нас полагается по возвращении общий ужин…
Марина зажгла лампу над столом, засуетилась. Ей хотелось, чтобы этот ужин вдвоем стал настоящим праздником. А Георгий все смотрел и смотрел на нее.
В форменном платье она казалась очень высокой, худощавой. Теперь, когда воспоминания ненадолго покинули ее, она выглядела даже веселой. Но он-то понимал, как непрочна эта веселость!
Долго сидели за столом. Когда все было съедено и выпито, он осторожно спросил:
— Какие же у тебя планы?
— Как начальство прикажет! — небрежно ответила она.
Но, видно, прочла что-то в его глазах, потому что вдруг заговорила торопливо, с особым упорством:
— У меня осталась еще одна операция. Но ты не должен бояться за меня, Георгий.
А передать ее кому-нибудь другому я не могу.
Он опустил голову.
Что дал бы его протест? Ничего! Он даже представлял себе, какая это операция, но молчал. На каждого из них придется своя операция, и, наверно, не одна. Тут не помогут ни утешения, ни просьбы…
Утром Марина проводила его до шоссе. Машина шла впереди.
Они медленно двигались по лесной дорожке, усыпанной листьями. Марина остановилась под дубом, держа Георгия за руки.
