— Получается? — спросил Подшивалов."
"— Получится, — уверенно ответил Ворон. — Можешь от нее больше писем не ждать. Мне писать будет.
Подшивалов склонился над листком, прочитал про себя письмо и с завистью сказал:
— Чистый Тургенев… Открыл бы курсы, что ли, как надо девушкам писать.
Сибирцев невольно подумал о том, как странно, что офицеры способны балагурить в такое серьезное, ответственное время. И тут же вспомнил, что и сам в последние минуты перед атакой старался отвлечься от мыслей о будущем. Ну что же, это и к лучшему! Значит, для боя все подготовлено…
Ординарец широко распахнул дверь землянки и сказал высоким голосом, почти фальцетом:
— Разрешите доложить, зеленая ракета строго на запад…
И по тому, как зазвенел его голос, как торжественно прозвучали его слова, почувствовалось, что для этого худенького мальчишки с исковырянным оспинами лицом наступила самая великая минута в жизни.
И эта торжественность, сознание важности и неповторимости наступающего мгновенно преобразили всех.
Серебров поднялся и вытащил из кармана часы, словно для того, чтобы отметить, насколько точно началось наступление.
Ворон тщательно свернул незаконченное письмо и положил в планшет. Подшивалов застегивал под подбородком шлем, надвинув его так, чтобы скрыть ожоги на лице. Яблочков вышел первым.
Командирский танк подошел к землянке. Яблочков широким жестом указал Сибирцеву на башенный люк, как будто приглашал его прокатиться в такси по Петровскому парку.
— Прошу, — сказал он. — Стрелять-то умеете?
Башенный стрелок, на место которого должен был сесть Сибирцев, стоял рядом с машиной и смотрел на Яблочкова такими печальными глазами, что Сибирцеву стало жаль его.
— Не горюй, Сашок, ты пойдешь на триста пятой, — сказал Яблочков.
— А почему вы не со мной, товарищ майор? — спросил у Сибирцева Подшивалов.
— Ладно, ладно, — закричал Яблочков, — с тобой Серебров идет. Все трофеи у меня отнять хочешь…
И вдруг замолчал, прислушиваясь к внезапной тишине.
Было слышно все. Слышны слова, треск сучьев под траками гусениц, рокот моторов.
И вдалеке послышалось рассыпающееся дробью длинное «ура». Это было короткое мгновение передышки, когда в дело вошла пехота, когда артиллеристы меняли прицелы, готовясь перенести огонь в глубину немецких позиций. И короткая эта пауза была наполнена такой торжественностью, что все замолчали. И затем, так же внезапно, огонь возобновился, грохот потряс воздух, и люди бросились к машинам, ожидая второй ракеты.
