— Разрешите вернуться в часть?
Галина подошла к Никите, стала рядом:
— Вот как хорошо устраивается, и я с ним пойду, Петр Ильич.
Майор, вздохнув, ответил:
— В госпиталь бы вам надо идти, да слов у меня больше нету. Идите.
Галина вдруг шагнула вперед, нагнулась к Тимохову и раньше, чем он успел что-нибудь сообразить, поцеловала его в обветренные сухие губы. Он вскочил, а Галина тихо произнесла:
— Хороший вы, Петр Ильич, человек, только у нас дороги разные…
Тимохов стоял, широко-широко раскрыв глаза, будто ослеп от солнца.
Глаза у него темно-серые, за очками кажутся холодными, тускловатыми. Девушка вышла из конторки. Тимохов сделал было шаг за ней, но сдержался, поглядел на Никиту, сказал хриплым, прерывающимся голосом:
— Верхотуров… На твою ответственность! Такая девушка… Такая девушка… Ее беречь надо!
Верхотуров отдал, как положено, честь, повернулся, вышел. У ворот крепости майор снова догнал его, сказал:
— Может, подождете обоз? Немецкие автоматчики в степи бродят.
Последний обоз обстреляли…
Галина, стоявшая в воротах с автоматом, который рядом с перевязанной рукой делал ее особенно трогательной и даже вызывал какое-то жалостливое к ней чувство, предупредила ответ сержанта:
— Нам задерживаться некогда. Спасибо, Петр Ильич, на добром слове…
Они пошли ровной солдатской походкой, спускаясь с холма, на котором, будто врезанная в синее небо, стояла крепость. У подножия холма Верхотуров обернулся и еще раз увидел майора. Тимохов стоял в воротах крепости, заслонив глаза от восходящего солнца, и смотрел из-под руки им вслед.
Дорога сделала поворот, крепость и городок скрылись за холмом."
"Как только кончилось вымощенное булыжником шоссе, началась пешеходная маята. Незамещенный большак был так разъезжен, что ноги уходили по щиколотку в липкое черное тесто. Девушка шла за Верхотуровым: он выбирал кочки и остатки обледенелого снега, на которых еще могла удержаться нога. Галина побледнела, но не отставала от Никиты.
Сержант пытался было разговорить ее, потом замолчал и сам. Да и не располагала дорога к душевной беседе, — того и гляди, утонешь на полуслове или выругаешься крепко-накрепко, а ругаться при Галине было неудобно.
Выходя на веретью, Никита оглядывал волнистый горизонт, всматривался в еще кое-где покрытую бурым снегом, но большей частью уже черную степь, заваленную успевшим заржаветь железом. Сколько видел глаз, кругом были следы сражений.
