Ароматная, горячая, с легкой золотистой корочкой по краям.
Слюнки глотаю и тянусь к тарелке с тостами.
– Спасибо.
Активно жую, постанывая от наслаждения. Ловлю себя на ощущении, которое казалось странным все последние две недели: некоторые блюда будто вкуснее стали, а что-то я совсем разлюбила. С картошкой вот жареной как отлегло. Вообще не хочется.
– Кстати, у меня языковые сосочки поменялись, – сообщаю наблюдение будущему отцу моих детей, потому что эта информация кажется безумно важной.
– Чего? – Антон непонимающе усмехается.
– Языковые сосочки. Это такие пупырышки… на языке, – прожевав, облизываю пальцы. – Никогда не замечал?
– Мм… Нет.
– Я тебе потом покажу, – машу рукой.
– Кхм-кхм… Кого? – приподнимает брови. Замирает.
– Сосочки, – хмурюсь. – Языковые…
Смущаюсь, замечая, что он взгляда от меня не отводит. Подперев подбородок кулаком, Антон Огнев пристально наблюдает, как я, беременная, уминаю яичницу на его кухне, куда однажды приперлась с чайным сервизом и сумасшедшим желанием отомстить.
Отложив вилку, облизываю губы.
– Ну что? – тепло ему улыбаюсь. – Не слышал?
– Я тебя обожаю, мать твою, Фюрер…
– В смысле? – давлюсь нервным смешком.
Счастье где-то в районе горла.
Счастье давит на горло.
– Люблю тебя, Есь… Больше огня люблю!..
Время замирает.
У меня в душе что-то щелкает. Будто вентиль срывает. Реветь начинаю.
– Ну вот. Пошло-поехало, – вздыхает Антон очень мило. – Иди сюда, слезоцистерна моя.
Тянет за руку. Пересев к нему на колени, жмусь губами к теплой шее. Он грубовато дышит.
– Я тебя тоже люблю, Антон, – признаюсь заторможенно. А потом тараторю, остановиться уже не могу: – Только ты меня не обижай больше, ладно?.. Молчанием своим не обижай. Я себя сразу такой ненужной чувствую. Как самый ненужный человек на земле!.. Мне так плохо, как сегодня ночью еще никогда не было. – Он вопросительно смотрит, поэтому объясняю: – Мама со мной почти полгода не разговаривала, когда я на филологический поступать отказалась. Я как подумала, что с тобой тоже полгода мириться будем…
Он с сожалением вздыхает и накрывает ладонью мою щеку.
– Блин, Есь. А мы с бабушкой в детстве часто, бывало, не разговаривали, но в одном доме ведь ночуем – значит, все в порядке, – признается.
– Не в порядке. Если ты не обнимаешь – значит, не в порядке, – плачу опять.
– Больше не буду. Разозлился сильно, когда тебя с Саней увидел. Будто снова назад откатились. Все время боюсь, что его выберешь.
Замерев, ощущаю, как напрягается каменное тело подо мной.
