А теперь они пришли в ее дом и загадили его мало того что собственной гнилой кровью, так еще и человеческой! Морокун раздери их всех! – Йулла раздраженно ударила тростью в пол, Марий же вскинул голову, раздувая ноздри:
– Ты сказала: человеческой?
– Йенна, проводи пана дейваса к несчастной девочке, – отрывисто бросила городничая, и светлоперая Йенна покорно склонила голову перед старухой. Потом повернулась к дейвасу и поманила его за собой.
– Подожди, – остановил он ее и снова обратился к Йулле. – Сколько их было?
– С твоим получается трое, – каркнула Йулла.
– Еще один валяется в любимом кресле Йуллы. Но отмыть его мозги с бархата вряд ли удастся. Так что окажи старухе услугу: после осмотра спали его вместе с креслом. Хотя знаешь, пошли вместе. Йулла поглядит, вдруг обивку все же удастся спасти?
Йенна посторонилась, пропуская Мария в небольшую уютную ложницу. Он никогда еще не видел здесь такого беспорядка: одна из ставен, закрывающих окно, валялась на полу, вторая повисла на одном креплении, зияя дырами.
На низкой кушетке были беспорядочно свалены тонкие пледы цветом от глубокого фиолетового до ярко-красного. Пол устилали порванные книги и смятые свитки; повсюду были рассыпаны цветные порошки и разлиты аромасмеси. Ветер, гуляющий по ложнице, не мог ослабить густой дух смешавшихся благовоний. Но даже под этим тяжелым облаком Марий уловил отзвук чего-то гнилостного, ржавчиной осевший на языке.
Мертвый Опаленный и впрямь раскинулся на кресле, устремив в потолок незрячий взгляд.
Аккуратная рана на его лбу казалась еще одним черным глазом. Быть может, этот глаз смотрел сейчас в Подземный мир – но о том поведать было уже некому. Марий наклонился над трупом. Этот Опаленный ничем не отличался от тех двоих, чьи тела помощницы Йуллы стащили в кучу в стороне от крыльца. Вдруг внимание дейваса привлек янтарный отблеск, и по его спине прокатился холодок. Он обогнул испоганенное кресло и приблизился к углу, в котором по-младенчески скорчилось женское тело, укрытое плащом рыжих волос.
Разочарование захлестнуло Болотника, но он лишь сжал губы в нитку и присел на корточки рядом с погибшей. Дейвас внимательно осмотрел несчастную, потом сгреб в охапку мелкие кудряшки и приподнял, оглядывая длинный рваный разрез на ее шее. В глаза ему бросились впалые щеки, покрытые светлым пушком, и крупная родинка на ухе. Дейвас выпустил прохладные тяжелые волосы, позволив им укрыть искаженное в посмертной муке лицо.
