Расстались они тепло, как добрые друзья. Усаживаясь в машину, ван Хонк поманил телохранителя, замершего возле двери.
— Задание для Сеймура Уейнстейна: пусть узнает, откуда на Хлайб доставляют зеленую орхидею. И вообще, пусть выяснит ареал распространения этого растения. «Все-таки она допустила еще одну ошибку», — удовлетворенно подумал он.
Вернувшись в особняк, он прошел в подвал, где у него была оборудована специальная комната, экранированная всем, чем можно от постороннего электронного вмешательства. Навстречу ему поднялся невысокий толстяк с обширной лысиной.
Ван Хонк сделал ему знак и, пока электроника проверяла комнату, прошел к бару и налил себе и собеседнику вина из собственных подвалов.
— Итак, слушаю вас, господин посол, — сказал он, передавая Яну Уолшу бокал и присаживаясь на кушетку.
Глава 9
След
Схваченный кожаными ремнями он лежал на жертвеннике голый, как в день Страшного суда. Барабаны разносили весть о поимке шпиона по всем окрестным селениям и к вечеру соберутся вожди, воины и просто любопытствующие, чтобы присутствовать на его казни.
А пока главный шаман, согласно древнему ритуалу, бил его по голове с двух сторон мягкими костяными молоточками, обернутыми травой бри-брен. Это делалось специально, чтобы сломить его волю — когда старейшины начнут задавать ему вопросы, он должен будет выложить все, что знает, а что не знает — придумать, лишь бы прекратить невыносимую пытку. Потом его подвесят за ноги, вскроют грудную клетку и вырвут сердце. Он еще успеет увидеть, как оно будет биться на золотом блюде и главный шаман начнет разделывать его на куски, по числу присутствующих вождей.
Он уже видел этот ритуал, правда, издали, в сильную оптику. Тогда зрелище показалось ему завораживающим, видимо потому, что не он был основным действующим лицом.
Он попытался вырваться из пут, напрягая руки, но сутки, проведенные под палящим солнцем, не прошли даром — сил не было, а было только ощущение жажды, боль в голове и тошнота, подкатывающая к горлу.
Шаман куда-то ушел и он испугался, что его вырвет, и он захлебнется собственно блевотиной, поскольку шевельнуть ни рукой, ни ногой был не в состоянии.
Широко открывая рот, он попытался издать хоть какой-то звук, чтобы привлечь к себе внимание, но из пересохшей глотки вырвался лишь комариный писк и жалкое сипение. От отчаяния он был готов заплакать. Да видно, не вся влага испарилась из измученного тела — он ощутил, как слезы потекли но лицу, и всхлипнул от жалости к себе.
