Охота на пиранью

Почти сразу же он ткнулся животом во что-то похожее на шлагбаум. И догадался — край телеги.

— Ну, лезь, — подтолкнули его. — Чего корячишься?

Мазур, не шелохнувшись, бросил:

— Колпак снимите.

Колпак и не подумали снять — но несколько рук подхватили его, дернули вверх и не особенно грубо опустили на сено, под которым угадывались доски. Короткое ойканье Ольги — и Мазур почувствовал ее рядом. Кто-то причмокнул, вожжи хлопнули по лошадиному боку, и повозка тронулась, чуть подпрыгивая на невысоких ухабах.

Судя по дыханию и случайным прикосновениям, кроме Мазура с Ольгой на телеге сидели еще двое-трое мужчин. От них пахло хорошим одеколоном, ненашенской туалетной водой и послабее — неповторимым, въевшимся в подсознание за долгие годы ароматом ружейной смазки. Колеса определенно на резиновом ходу — очень уж мягко идет повозка."

"Все молчали, только возница порой покрикивал на лошадь порядка ради. Когда прошло минут десять, Мазур решился:

— Кузьмич, а Кузьмич!

— Чего тебе, голубь? — почти сразу же отозвался над самым ухом уже знакомый голос — спокойный, чуточку усталый.

— Колпак бы снял.

— А что, невтерпеж?

— А кому понравится?

— Охо-хо… Колпак, конечно, можно и снять, дело нехитрое. Только ты уж, голубь, давай без глупостей. Побежишь еще, а ребятки по тебе и пальнут сгоряча, бегущий — мишень азартная… Жену молодую вдовушкой оставишь посреди тайги. Да и куда тебе бежать, сам подумай… Ты глаза зажмурь, чтобы с отвычки светом не резануло.

Мазур зажмурился. Грубая ткань поползла вверх по его лицу. Упоительной волной ударил свежий воздух. Втягивая его полной грудью, словно редкое лакомство, Мазур медленно-медленно приоткрывал веки — но все же свет ослепил, пришлось заново зажмуриться. Понемногу растаяли мельтешившие перед глазами радужные пятна, и он смог разглядеть нежданных попутчиков.

Их оказалось целых четверо. Лица возницы он не видел — одну широченную спину. Кузьмич и в самом деле был пожилой, лет шестидесяти, а из-за длинных усов и окладистой бороды казался еще старше.

С морщинистого лица смотрели с извечным мужицким лукавством ярко-синие, как бирюзовые шарики, глаза. Физиономия невероятно благообразная — отчего-то сразу верилось, что и нож под ребро этот старичок божий загонит словно бы нехотя, изображая всеми морщинами печаль и тягостную необходимость поскорее покончить со столь неприятным делом.