Охота на пиранью

Возможно, она чувствовала то же самое, когда посылала его к Вике…

Он смотрел в камин. Не сразу понял, что за ассоциация всплыла, — потому что давно приучил себя забыть о ней…

Девять лет назад, чертовски далеко отсюда, три аквалангиста бесшумно всплыли у безлюдного ночного берега, буксируя за собой объемистые, тяжелые мешки. Вопреки их обычной практике берег был абсолютно мирным, там никто не воевал, не стрелял и не собирался в обозримом будущем стрелять — пастораль… По здешним стандартам места были глухие и отдаленные, не обремененные асфальтовыми дорогами и спутниковыми антеннами.

Единственным строением был как раз коттедж, куда они бесшумно двинулись, вскинув мешки на плечо, включив приборы ночного видения.

Они управились за семнадцать минут. Всего лишь заменили половину лежащих у камина аккуратных полешек на принесенные с собой, неотличимые на вид — вполне вероятно, кто-то как раз и получил ордена за обеспечение этой неотличимости. Мазур и его ребята получили свои через две недели — и, хотя им не сказали при этом ни единого слова, все трое понимали: сработало.

Конечно, они так никогда и не узнали, один ли нагрянул в свой загородный коттедж неизвестный им по имени хозяин, с любовницей или с приятелями. Не узнали, на кого именно ставили капкан, на хозяина или кого-то из гостей. Известно им было одно: неотличимые поленья, стоило им разгореться, моментально выделили такое количество нервно-паралитического яда по имени фосген, что хватило на весь дом…

Так вот, камин в том благополучном коттедже чертовски походил на тот, возле которого сидел сейчас Мазур, не зная, как ему жить дальше с происшедшим.

Если подумать, ничего удивительного: козел в золотых очках мог дать мастеру для образца красивый импортный журнальчик, тот самый, который приглянулся и покойному хозяину того коттеджа…

Он невольно поежился: столько веков талдычат про судьбу, рок, Фатум и законы возмездия, вполне может оказаться… «Но я же не верю! — воззвал он про себя неизвестно к кому.

 — Не верю, если серьезно, ни в Бога, ни в черта, ни в рок! Почему же оно получило право меня достать?!» Встал, неуверенно подошел к Ольге. Бесшумно присел рядом, коснулся ее плеча кончиками пальцев, погладил по голове. Она тяжко, прерывисто вздохнула, подняла голову. Глаза были сухие, огромные, совершенно трезвые.

— Знаешь, что самое поганое? — спросила она тихо. — Нравилось мне, чуть ли не на всем протяжении, сто раз кончала… — и вновь уронила голову.