Охотник за тенью

Пия схватила пистолет, прижала его к животу. Свист Карбони доносился издалека, разливался по лесу, и это ее успокаивало. Но каждый порыв ветра заглушал этот свист. И внезапно воцарилась тишина.

– О, пожалуйста, свисти, не умолкай! – невольно взмолилась она.

– Ладно! – крикнул тот и снова начал свистеть.

Наконец-то мочевой пузырь раскрылся. Пия зажмурилась от удовольствия. Теплая жидкость изливалась из нее бурным потоком.

Карбони опять перестал свистеть.

– Вот козел, – тихо выругалась она – но свист возобновился.

Она уже почти заканчивала, когда особенно сильный порыв ветра заставил ее пошатнуться. Тут она и услышала хлопок.

Пия похолодела. Что это было? Да было ли это на самом деле, или ей послышалось? Все произошло слишком быстро, и ветер заглушил звуки. Теперь коллега лучше бы прекратил свистеть, ведь за этим свистом ничего не расслышишь.

Ее охватил панический страх. Она поднялась, кое-как натянула колготки. Сжимая в руках мобильник и пистолет, бросилась бежать в мини-юбке, задравшейся до пупка.

Спотыкаясь, чуть не падая, она неслась вперед, на свист Карбони.

Ей показалось, будто кто-то преследует ее. Может, разыгралось воображение; все это не важно. Главное – добежать до машины.

Выбежав наконец на место, где они припарковались, Пия увидела, что коллега сидит в машине, а дверца открыта. Она бросилась туда.

– Стефано, прекрати свистеть, здесь кто-то есть! – крикнула она в страхе.

Но свист не прекратился. Добежав до машины, Пия хотела было отхлестать кретина по щекам, но замерла при виде его вытаращенных глаз, разинутого рта.

А свист все звучал со всех сторон, приближаясь к ней.

На заре его разбудили птицы.

Маркус открыл глаза и услышал трели. Но виски тотчас же пронзило болью. Он попробовал понять, откуда происходит боль, но болело везде.

Он лежал ничком, в неудобной позе. Правая щека на голой земле, руки вдоль тела, одна нога вытянута, другая резко согнута в колене.

Видимо, он рухнул всей тяжестью лицом вниз, даже не выставив вперед руки.

Сначала он попробовал приподнять поясницу. Потом, опершись на локти, встал на четвереньки. Голова кружилась. Он боролся с искушением снова закрыть глаза. Страх снова лишиться чувств оказался сильнее дурноты.

Он наконец сел, по-прежнему не поднимая глаз. На земле, покрытой утренней изморозью, выделялся его темный силуэт.