Быстро сделать вид, что ничего не происходит, что все в порядке вещей – букетик в целлофановой обертке, непривычная мужская забота, которая делала ее такой уязвимой, торопливый поцелуй за гаражом, картонными настороженными губами, стрельба, сугроб, круглые дырки в гладких деревянных досках забора.
Он никто. Сосед, чужой человек. Она ему не нужна, а он не нужен ей. Ей вообще никто не нужен. Она умница, красавица, она сделала карьеру и устроила свою жизнь так, как ей хотелось, как мечталось, и наплевать ей на то, что какой-то там бомж деликатно выпроваживает ее из своей жизни – уже в который раз!
Это не наш размерчик, черт побери!
– Так, – сказала Лиза, и Белоключевский взглянул на нее с изумлением.
До того странен был ее тон. – Я ухожу домой и ложусь спать. Спасибо тебе большое.
– Пожалуйста, – пробормотал он, внезапно осознав, что на этом все, приехали.
Сейчас она точно уйдет, остановить ее он не сможет и в Москву отправить тоже не сможет, и вообще больше ничего не сможет.
Это самое «так» было никаким не человеческим словом, а лязгом железной перекладины, упавшей в пазы крепостных ворот.
Она уйдет за свой забор, и они будут встречаться, как вежливые соседи, у которых один гараж на двоих.
Доброе утро, сегодня снегу опять навалило.
Здравствуйте, и не говорите!..
Собственно, это, наверное, и есть самое правильное. Не зря он отводил глаза от тетки, когда покупал букетик. Ему нельзя, и все тут.
Но когда она вчера его поцеловала, и он почти, почти ответил, ему показалось, что можно.
А это как раз неправильно.
Лиза Арсеньева решительно прошла в глубь его дома, он проводил ее глазами и не двинулся с места. Через секунду она вернулась. В руке у нее были мокрые носки с кисточками. Она сняла их, перед тем как влезла в ванну, а затем напялила носки Белоключевского, наивно пристроенные на батарею.
– Спокойной ночи.
Опять лязг железной перекладины и никаких человеческих слов.
Она сунула ноги в унты, натянула куртку, и тут он вдруг решил, что ни за что не хочет умереть, так и не поцеловав ее.
То есть именно это он и подумал, очень отчетливо.
«Если завтра меня убьют, я никогда не узнаю, как она целуется. Ужасно».
Возможно, если завтра его убьют, он не узнает еще тысячу разных вещей, но именно то, что она так его и не поцелует, показалось ему самым важным.
И какая разница, правильно это или неправильно?!
Затылку стало холодно, словно к нему лед приложили.
