– Нам надо узнать, был он вчера в Рощине или не был, – тараторила в трубке Дунька. – Если был, значит, он тебя… Он хотел тебя… Только зачем, Лизка?!
– Евдокия, – серьезно и строго сказала Лиза, – приезжай ко мне на работу. А лучше оставайся на своей. Я сейчас приеду, поговорю с Максом и тебе позвоню. Ты поняла?
Но Дуньку трудно было в чем бы то ни было убедить.
– Ладно, Лиза. Короче, я сейчас заеду к Фионе, спрошу у нее, откуда она узнала, что Вадим в Рощино собирался, и что он ей при этом сказал, а потом… потом встретимся.
Ты поняла?
– Дунька!
– Лиза!
– И будь осторожна с этим… как его? С Чубайсом, что ли!
– Да не с Чубайсом, а с Белоключевским!
– В нашей прекрасной Италии, – пробормотала Дунька, – это одно и то же.
И повесила трубку.
– Лиза, что говорила твоя сестра? Кто куда собирался? Кто такой этот Вадим?
Нагревшейся трубкой Лиза задумчиво поводила по щеке. Пластмасса была гладкой, и это как-то ус-покоивало. Ей хотелось подержать Белоключевского за руку, но было неловко.
Она только посмотрела на эту самую руку на широком руле – длинные пальцы, сильные кисти, ссадина на косточке.
«Господи, кажется, я люблю его. Я чувствую это, даже когда просто смотрю на его руки».
– Вадим – Дунькин муж. Я его ненавижу.
– Вы феминистки? – внезапно догадался Белоключевский. – Радикальные! Вы съедаете мужчин на завтрак или просто превращаете их в свиней?
– Вадима не надо превращать, – холодно продолжала Лиза, – он уже готовая свинья. Он художник.
– Ну, это многое объясняет.
– Он создает мозаичные полотна. Любит цветное стекло. Каждую весну ездит в Лондон!
– Лондонское цветное стекло он любит как-то особенно?
– Ты смеешься, – сказала Лиза злобно, – а это чистая правда! Он каждую весну ездит в Лондон, чтобы в соборе Святого Павла рассматривать витражи!
– Ну и что? – спросил Белоключевский невозмутимо. – Я ездил в Лондон лечить зубы. Кому что больше нравится, зубы или витражи. Утром туда, вечером обратно. Тебя это оскорбляет?
– Да! – крикнула Лиза.
– Да, оскорбляет! Ужасно! Никто не смеет так жить!
Это точно, подумал Белоключевский. Никто не смеет."
"Он даже не знал, сколько это стоит. Это была такая мелочь, о которой не стоило задумываться. О мелочах надлежало думать секретарше, и она думала. Однажды он видел счет из магазина на столе у своего помощника – именно у помощника, не у зама даже. Счет был так себе, средненький, на семьдесят тысяч долларов.
