Он и Я

Я чувствую и осязаю лишь его. Ничего кроме него. Абсолютная темнота — это глаза вновь закрываются. Каждая мышца, каждое нервное волокно, каждая клетка в моем теле напрягается и увеличивается в объеме. Удары сердца множатся и гудящим эхом расходятся по организму.

Хрипя и постанывая, втягиваю кислород с такой частотой, словно грядет конец света, и он скоро закончится, а у меня есть шанс набрать с запасом на несколько лет.

А потом… Тарский прижимается к моей шее лицом. Прихватывая зубами, целует. Еще и еще. Быстро, грубовато и влажно.

От его губ словно высоковольтное электричество льется. Оно проникает в мой организм. Заряжает. Опасно перегружает. Содрогаюсь настолько сильно, что, несмотря на крепкие тиски мужских рук, тело бесконтрольно и нездорово трясет.

Давление со спины в тот же миг усиливается. Движение пальцев становится быстрее. Мой чистый высокий стон переходит в затяжное мычание и гортанное бульканье. Глаза закатываются.

Ослепительный миг. Яркие разноцветные вспышки. И мне кажется, словно мое тело взрывается.

Кричу, не распознавая всей мощи своих ощущений. Спазмы удовольствия настолько сильные, что в какой-то мере даже болезненные. Неосознанно на самом пике начинаю всхлипывать. Из глаз проливаются самые настоящие слезы.

Кажется, что это не закончится никогда. Пронизывает и пронизывает, расплавляя мышцы и кости.

Тарский не дает мне отдышаться и как-то прийти в себя. С зычным влажным отзвуком отрывает мое тело от зеркала. Круто разворачивает, усиливая внутреннее давление и головокружение.

Встречаю нереально темное мерцание глаз Таира, и пульс забивает остатки ясного пространства в мозгу.

— Ты… Ты лишишь меня невинности?

Хочу быть готовой. Хотя как тут подготовишься?

— Опустись на колени, — низко режет его голос вместо ответа на мой вопрос.

Если бы все мое тело не продолжало пылать, сейчас бы определенно загорелось. Не могу выполнить этот приказ, просто потому, что он застревает где-то в сознании, не доходя до той части мозга, которая отвечает за движения.

Тарский помогает.

Жестко давит мне на плечи, пока я не занимаю требуемое положение у его ног.

Закройте глаза и уши… Он распускает ремень.

Высвобождает ремень из петли, отщёлкивает пряжку, поддевает пальцами металлическую пуговицу… Я за всем этим неотрывно слежу. Моргнуть не могу. Если внутри — пожар и революция, то внешняя оболочка словно бы заржавела.

Да-да, я должна проговорить это слово хотя бы мысленно. Должна… Знаю ведь, зачем женщин в таких ситуациях ставят на колени.