Он и Я

Однако едва удается скользнуть по колючей щетине, Таир отстраняется. — Устрою тебе после этого… — намереваясь задеть ногами, лишь воздух ступнями толкаю. — На всю жизнь запомнишь! Меня! Меня одну на всю жизнь запомнишь! Имя мое проклятьем считать будешь!

Больше всего злит, что он никак не реагирует. Спокойно отстраняясь, оставляет меня биться в жалких и бесполезных потугах освободиться. Проходит к багажу и принимается там что-то искать. Я все это время не прекращаю выкрикивать угрозы. Когда же слова заканчиваются, от бессилия визжу.

Зажмуриваясь, задействую весь допустимый диапазон.

Не замечаю, когда Тарский возвращается. Чувствую лишь то, как прогибается матрас… От неожиданности умолкаю и, сдавленно сглатывая, хватаю воздух. Резко распахивая глаза, сталкиваюсь с потемневшим взглядом. Ощущаю жесткое давление пальцев на подбородке. Два отрывистых удара сердца, и на мой рот ложится плотная клейкая лента.

Несколько секунд просто смотрю на Гордея. Точнее, до жжения в глазных яблоках и боли в мышцах таращусь.

Он же без слов вновь отступает и, не глядя на меня, выходит из спальни.

Пока я пытаюсь отдышаться и хоть как-то упорядочить происходящее, в гостиной звонит телефон.

— На месте. Не очень. Нет. Я говорил, что она станет проблемой. Да… Да. Нет. Разберусь.

Может ли человеческий гнев быть сильнее?

Познаю неизведанные высоты. Я в бешенстве!

Тарский же возвращается в спальню и придавливает мое расплывающееся сознание скупым и равнодушным указанием:

— Постарайся не дергаться.

В ответ могу лишь пронизывать его свирепым взглядом и прерывисто, с отчаянной злобой дышать.

Не дергаюсь только потому, что тело в каком-то оцепенении находится. Мышцы будто задеревенели, налились горячей тяжестью, сделали меня остывающей гипсовой куклой.

— От наручников ты самостоятельно не избавишься. Никто тебя не услышит. Никто в номер не войдет. Продолжишь дергаться, серьезно поранишься.

О, если бы я только обладала телекинезом[1] или недюжинной силой, способной сдвинуть с места эту проклятую кровать… Я бы, не раздумывая, причинила ему физическую боль, разрушила все на своем пути! Я бы здесь все разбомбила! И его!

Но, увы, ничего сверх обычных человеческих умений мне неподвластно.

Поэтому Тарский беспрепятственно гасит свет и в полном здравии выходит. Спустя пару минут покидает номер — слышу, как хлопает входная дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я остаюсь беспомощно лежать в темноте.