Спасибо, что присоединились.
– Да говорю же, я и сама хочу поехать. Хочу быть полезной.
Я поехал на север в сторону Сансет. По радио играл джаз – что-то несвязное и атональное, с соло на саксофоне, похожим на завывание полицейской сирены, и сбивчивым, как нитевидный пульс перед остановкой сердца, барабанным ритмом.
– Поищите что-нибудь другое, если хотите.
Ракель потыкала в кнопки, покрутила ручку и нашла сладкоголосую рок-станцию. Кто-то пел о потерянной любви и старых фильмах, увязывая все это между собой.
– А что вы хотите у них узнать? – спросила она, откидываясь на спинку сиденья.
– Не рассказывала ли им Илена что-нибудь про свою работу – особенно про того ребенка, который погиб на дороге. Или про Хэндлера.
В глазах у нее было еще множество вопросов, но она их так и не высказала.
– Расспросы про Хэндлера будут особенно чувствительными. Семье не нравилось, что Илена встречается с человеком, который настолько ее старше. И вдобавок, – тут Очоа запнулась, – с «англо»[69].
В подобных случаях у нас принято просто отрицать все происходящее, даже не признавая его существования. Это особенность культуры.
– В определенной степени это особенность любого человека.
– Может, разве что в определенной степени… У нас, латиноамериканцев, это выражено гораздо сильнее. Частично это католическая вера. А остальное – наша индейская кровь. Как можно выжить в таком Богом забытом краю, в котором мы когда-то жили, без отрицания действительности? Вы улыбаетесь и делаете вид, что он плодородный и изобильный, что там полно воды и еды и что пустыня – это не так уж плохо.
– Так вы думаете, мне дадут от ворот поворот?
– Не знаю. – Ракель сидела, положив руки на колени, как примерная школьница. – Думаю, мне лучше самой начать разговор. Круз – мама Илены – всегда меня любила. Может, я смогу пробиться… Но чудес не ждите.
Уж на этот-то счет она могла совершенно не беспокоиться.
* * *Эхо-Парк – это кусок Латинской Америки, перевезенный на пыльные холмистые улицы, которые, подпертые облупившимися бетонными дамбами по обе стороны от бульвара Сансет, вздымаются между Голливудом и центром Лос-Анджелеса. Улицы здесь носят названия вроде Макбет и Макдуф, Боннибрей[70] и Лагуна, но никакой поэзией тут и близко не пахнет. К югу от бульвара они лезут вверх и сразу же ныряют в перенаселенное гетто Юнион-дистрикт.
