Он придет

Стэнфорд тоже начинал с такого и вполне мог кончить схожим застоем, если бы кто-то не решил, что недопуск сюда одаренных евреев, азиатов и прочих людей со смешными фамилиями и высоким ай-кью со временем приведет к академической энтропии.

– Быть богатым – не преступление, – заметил я.

– Дело не только в этом. Вместе с этим идет совершеннейшее равнодушие. Моя хата с краю – ничего не знаю. В Мэдисоне я училась в шестидесятых. Тогда чуть ли не у каждого было чувство социальной причастности.

Я представил ее пятнадцать лет назад, в мешковатых штанах цвета хаки и свитере, марширующую и выкрикивающую речовки. Радикализм вел заранее проигранную битву с реальной жизнью, разъедаемый изнутри собственным пустословием.

– Это особенно тяжело сказывается на профессорско-преподавательском составе, – продолжала она тем временем. – Я не имею в виду «старую гвардию». Я про «младотурков» – они и вправду так себя называют. Приходят сюда из-за нынешней ситуации на рынке труда, со своим типично академическим идеализмом и либеральными взглядами, и удерживаются от силы два, может, три года. Это отупляет, это полная интеллектуальная деградация – не говоря уже о том, насколько обидно получать пятнадцать тысяч долларов в год, когда один только гардероб любого из студентов стоит куда дороже.

– Вы так говорите, будто имеете к этому непосредственное отношение."

"– Кое-какое имею… Был тут один… человек. Мой хороший друг. Он пришел сюда преподавать философию. Умница, выпускник Принстона, настоящий ученый. Это его тоже сожрало. Он постоянно говорил мне об этом, рассказывал, каково это – стоять перед аудиторией и вести лекцию о Кьеркегоре и Сартре и видеть тридцать пар пустых голубых глаз, таращащихся на него в ответ.

Сказано это было с довольно страдальческим видом. Я сменил тему.

– Вы упомянули «старую гвардию». Кто это?

– Выпускники Джедсона, которые действительно проявляют интерес к чему-то, помимо делания денег.