Она под запретом (СИ)

Знает, что сегодня она и меня переиграла, дешёвая развратная тварь.

Она снова дрочит мне рукой, и меня срывает. Я толкаю её голову обратно и, закрыв глаза, насаживаю на себя её рот, пока она давится своей слюной и мычанием. Это самое ненормальное, что может быть в мире, — желание делать этой суке больно. Больше её я ненавижу в этот момент только себя.

Она глотает мою сперму и смотрит на меня покрасневшими от слёз глазами. Желудок скручивается и поджимается к диафрагме. Я трезвею с каждой секундой. Её волосы всё ещё находятся в моей руке, а мир уже раскололся на до и после.

И я понятия не имею, как мне с этим жить.

Шатаясь, я бреду в туалет, оставив её сидеть на полу. Там меня выворачивает в раковину прокисшим виски, шоком и желчью. Тело колотит озноб, свет, бьющий в глаза, уничтожает меня заживо. Я выхожу в спальню с твёрдым намерением её задушить, но там, к счастью или к сожалению, уже никого нет.

В тот день я уехал из дома ранним утром, ещё до того, как Луиза или отец могли проснуться. В моей новой квартире на тот момент полным ходом шёл ремонт, и мне пришлось снять номер в отеле.

Я беспробудно пил неделю, чтобы забыть. Заливал в себя виски стаканами, не закусывая, но кадры дёргающейся головы и тёмных волос, зажатых в моей руке, всё равно пробивались сквозь дебри пьяного хаоса.

Я игнорировал звонки отца, просто потому что не мог с ним говорить. Тогда мне казалось, что я лишился этого права. Та ночь стала моим проклятием, нестираемым клеймом предательства. Я презирал свою мать за измены и сам поступил в разы хуже.

Отец с детства научил меня отвечать за свои поступки, и тогда этот навык изрешетил меня насквозь. Побочная сторона ответственности — это умение чувствовать вину. Двадцать один — это полное совершеннолетие, и то, что я был пьян, вряд ли могло считаться достаточным оправданием.

Семь долгих дней я прокручивал в голове десятки способов, как жить с этим дальше, но не нашёл ни одного подходящего. Рассказать всё отцу означало разбить ему сердце и густо посыпать солью.

Он, конечно, поверил бы мне и вышвырнул её из нашего дома, но это его сломало бы. Отец, как и я, — не умеет прощать предательство. Смог бы он простить меня? Я не был уверен. А у меня не так много людей, которыми я дорожу, чтобы рисковать.

Я до сих пор не знаю, чем был тот случай для неё: желанием заиметь рычаги давления либо банальной жаждой молодого тела. В любом случае она облажалась. После недели запоя я бросил пить и не подпускал её к себе на пушечный выстрел.