Что ты на это скажешь? Можно?
Голос у нее сорвался, в нем появилась какая-то судорожность, и, к ужасу Эдди, она все больше и больше напоминала ему мать в последние месяцы ее жизни — старую, обрюзгшую, обезумевшую мать.
— Я буду растирать тебе спину и следить, чтобы ты принимал лекарства… Я буду… тебе помогать. Я буду молчать, если ты этого хочешь, но я прошу, расскажи, расскажи мне все. Я очень тебя прошу."
"Эдди широким шагом двигался по коридору в сторону входной двери, он шел вслепую, нагнув голову, точно навстречу дул сильный ветер.
В его дыхании снова послышались хрипы; когда он взял с пола чемодан и сумку, ему показалось, будто они весят килограммов по сорок. Он почувствовал прикосновение пухлых розовых рук Миры. Они блуждали по его рукам в беспомощном желании не пустить его, удержать, но движения ее были легки, не грубы. Мира пыталась его растрогать слезами участия, тревоги и заботы. Пыталась удержать его подле себя.
«Этак я не успею», — подумал он в отчаянии. Его астма разыгралась как никогда, даже в детстве не было такого приступа.
Он потянулся к ручке двери, но она, казалось, от него ускользала, отступая в черноту ночи.
— Если ты останешься, я приготовлю тебе кофе со сливочными пирожными, — причитала Мира. — Будем есть кукурузные хлопья… А на обед будет твоя любимая индюшка… Хочешь, я приготовлю ее на завтрак? Хочешь, прямо сейчас начну готовить? С подливкой из гусиных потрохов… Эдди, пожалуйста, я так боюсь за тебя. Ты меня так пугаешь.
Мира схватила мужа за воротник и притянула к себе, словно дюжий полицейский, хватающий подозрительного субъекта при попытке к бегству.
Чувствуя, как убывают у него силы, Эдди тем не менее рвался вперед… и когда он уже совершенно обессилел и утратил способность сопротивляться, он вдруг почувствовал, что Мира отпустила его.
Вновь раздалось рыдание, на сей раз последнее.
Пальцы его сомкнулись на ручке двери — от нее исходила блаженная прохлада. Эдди открыл дверь и увидел такси с шашечками — оно было точно посланец из страны здравого смысла.
Ночное небо было безоблачным. Ярко мерцали звезды.
Со свистом и хрипом в горле Эдди обернулся к Мире.
— Ты должна понять, это не моя блажь и прихоть, — сказал он. — Если бы у меня был выбор — хоть какой-нибудь выбор, я бы ни за что не поехал. Пожалуйста, пойми это, Мирти. Я уезжаю, но я вернусь.
О Боже, и это неправда!
— Когда? Ты надолго?
— На неделю. Максимум дней на десять.
— На неделю?! — завопила она, хватаясь за грудь, как оперная певица в дурной постановке.
